Читаем Последний койот полностью

— Однажды ночью, когда старая миссис Де Торре уснула, я ушел от нее и отправился на Голливудский бульвар в кофейню, где якобы работала моя мать. Но ее там не оказалось. Я стал расспрашивать о ней у других официанток, но они, похоже, даже не поняли, что мне нужно…

— Вы спрашивали потом у своей матери, почему так случилось?

— Нет… Просто в следующую ночь, когда она отправилась по своим делам в форменном платье официантки, я пошел за ней следом. Сначала она поднялась к своей лучшей подруге Мередит Роман, которая жила этажом выше. Чуть позже обе вышли из квартиры в нарядных платьях и сильно накрашенные. Они спустились на улицу и взяли такси, а я вернулся домой, поскольку следить за ней больше не мог.

— Но вы знали, куда они направились и зачем.

— О чем-то таком догадывался. Но мне было тогда лет девять. Что конкретно я мог об этом знать?

— Но ведь ваша мать морочила вам голову. Выходила ночью из дома в костюме официантки, потом переодевалась… Вас это не злило?

— Наоборот. Позже я стал думать, что в этом заключалось известное благородство. В каком-то смысле она меня оберегала…

Хинойос согласно кивнула: логика его рассуждений была ей понятна. И вдруг сказала:

— Закройте глаза.

— Закрыть глаза?

— Да, я хочу, чтобы вы закрыли глаза и вспомнили то время, когда были маленьким мальчиком.

— Зачем?

— Мне так хочется. Уж окажите мне любезность, прошу вас.

Босх недоуменно пожал плечами, но глаза закрыл. Правда, чувствовал себя при этом на редкость глупо.

— Ну вот. Что дальше?

— А теперь расскажите мне какую-нибудь историю о своей матери. Любой связанный с ней эпизод, который по какой-то причине врезался вам в память и сохранился до настоящего времени.

Босх задумался. Различные воспоминания о матери сменяли друг друга в его сознании, пока одно из них не удержалось.

— Я готов.

— Рассказывайте.

— Это было в «Макларене». Мать приехала, и меня в честь этого события выпустили погулять «за забор».

— Почему вам запомнился именно этот эпизод?

— Даже не знаю. Возможно, потому, что она наконец ко мне выбралась, а в ее присутствии мне было чудесно, хотя все наши встречи заканчивались слезами. Вам следовало бы заглянуть в это местечко в день свиданий. Там все ревут в три ручья… Я еще и потому запомнил эту встречу, что она состоялась незадолго до ее… хм… ухода.

— А вы помните, о чем вы с ней тогда говорили?

— О многом. О бейсболе, к примеру. Как это ни удивительно, она была страстной болельщицей команды «Доджерс». А еще я помню, что один мальчик из старшей группы отобрал у меня новые ботинки, которые она подарила мне на день рождения. Мать заметила, что я пришел на свидание в старой обуви, и ужасно разозлилась, когда я рассказал ей, что произошло.

— А почему, интересно, старший мальчик отобрал у вас ботинки?

— Она задала мне тот же самый вопрос.

— И что же вы ей ответили?

— Я сказал, что старший мальчик отобрал у меня ботинки, потому что сильнее меня. Знаете, муниципалитет может называть это учреждение — «Макларен» — как ему заблагорассудится, но по существу это детская тюрьма, где царят те же неписаные законы, что и в настоящей. И социальное деление там такое же. Наверху те, кто сильнее, внизу — покорное им большинство. Ну и все такое прочее… Согласно образцу.

— Ну а вы где находились?

— Не знаю, что и сказать. Я старался держаться отдельно, особняком. Но когда старший и более сильный мальчик хотел у меня что-то забрать, отдавал ему это беспрекословно, а значит, становился частью покорного большинства. Это был способ выжить в тех условиях.

— И вашей матери все это не понравилось?

— Очень. Но она не знала наших порядков. Даже хотела кому-то пожаловаться. Не понимала, что тем самым только причинит мне вред. Потом, впрочем, разобралась, что к чему, и расплакалась.

Босх замолчал, воскресив эту сцену в своем воображении. Он помнил все — даже напитавшую тогда воздух влажность и одуряющий запах оранжевых цветов, распустившихся в зарослях кустарника.

Прежде чем прервать его воспоминания, Хинойос негромко кашлянула, прочищая горло.

— Что вы сделали, когда она заплакала?

— Вероятно, тоже заплакал. Я всегда плакал при виде ее слез. Мне было тяжело сознавать, что ей из-за меня может быть плохо. С другой стороны, я с радостью все ей рассказывал. Это помогало мне избыть свою горечь. Только матери способны утешить дитя одним лишь фактом своего присутствия…

Босх так и сидел, не открывая глаз, и, казалось, видел только образы прошлого.

— И что она вам потом сказала?

— Она… она сказала, что обязательно заберет меня из «Макларена». Что адвокат оспорит постановление суда о лишении ее родительских прав и передаче меня, ее сына, в государственное воспитательное учреждение. Она много чего тогда сказала… Я всего не запомнил. Но смысл был в том, что скоро она меня оттуда заберет.

— Этот адвокат, о котором она упоминала, был вашим отцом?