Читаем После тебя полностью

В моей голове не укладывалось, как можно было дать кому-то жизнь, любить этого ребенка, заботиться о нем, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, заявить, будто ты ужасно утомлен, а потом сменить замки, чтобы не пускать его в дом. Ведь шестнадцать лет – это детский возраст, так? Несмотря на все попытки Лили казаться взрослой, я видела, что она еще сущий ребенок. Это чувствовалось по тому, как она легко возбуждалась и приходила в восторг. По тому, как она часто дулась, корчила рожи перед зеркалом в ванной и мгновенно засыпала невинным сном.

Я вспоминала свою сестру с ее чистой любовью к Тому. Вспоминала своих родителей, всегда готовых поддержать нас с Триной и протянуть руку помощи, хотя мы давным-давно вышли из детского возраста. И в такие моменты я как никогда горько жалела о том, что в жизни Лили не было Уилла и что его нет в моей жизни. Уилл, ты должен был быть здесь, молча укоряла я его. На этом месте должен был быть ты.

Я взяла себе выходной день, что, по мнению Ричарда, было грубым нарушением дисциплины. («Вы вернулись на работу всего пять недель назад. Я просто ума не приложу, с какой это стати вы собираетесь снова исчезнуть».) Я улыбнулась и, как хорошая ирландская девушка, поблагодарила Ричарда низким реверансом, а затем отправилась домой, где застала Лили за покраской стены в гостевой комнате в ярко-зеленый цвет.

– Ты вроде говорила, что хотела сделать стены поярче, – увидев, что я стою с отвисшей челюстью, бросила Лили. – Я сама заплатила за краску.

– Ладно. – Я сняла парик и расшнуровала туфли. – Только постарайся, пожалуйста, до вечера закончить. Потому что я взяла на завтра отгул, – переодевшись в джинсы, добавила я. – Я собираюсь показать тебе кое-какие вещи, которые любил твой папа.

Она застыла, ярко-зеленая краска капала с кисточки на ковер.

– Какие такие вещи?

– Сама увидишь.

Мы ехали целый день под саундтрек музыкальной подборки из айпода Лили, в результате чего душераздирающие траурные песнопения о любви и разлуке уже через минуту сменялись бьющим по ушам яростным гимном ненависти к человечеству. Я же оттачивала искусство следить за дорогой, не обращая внимания на шум, а сидевшая рядом Лили кивала в такт музыке, время от времени выбивая по приборной доске барабанную дробь. Хорошо, подумала я, что она получает удовольствие от поездки. Но вот что совершенно непонятно, так это зачем человеку две барабанные перепонки.

Мы начали со Стортфолда, я показала Лили места, где мы с Уиллом обычно делали остановку, чтобы перекусить, места для пикника в полях за городом, его любимые скамейки возле замка, и Лили из вежливости старалась не демонстрировать, как ей скучно. Хотя справедливости ради стоит заметить, что очень трудно проявлять энтузиазм от созерцания бесконечных полей. Поэтому я просто рассказала ей, что, когда мы только познакомились, Уилла ни за какие коврижки было не вытащить из дому и как путем различных уловок, чтобы преодолеть его упрямство, я начала потихоньку выводить его на улицу.

– Ты должна понять, что твой отец ненавидел зависеть от других, поэтому любой выход на улицу он переносил крайне болезненно, поскольку его мучила даже не сама зависимость от своих помощников, а скорее то, что это видят другие.

– Даже если это была ты.

– Даже если это была я.

Она на секунду задумалась.

– Мне это тоже было бы неприятно. Я, например, терпеть не могу, когда меня видят с мокрой головой.

Мы посетили художественную галерею, где Уилл учил меня отличать «хорошее» современное искусство от «плохого» (чего я так и не научилась делать), но практически все картины на стене вызывали у Лили лишь кислую гримасу. Мы заглянули в винную лавку, где Уилл в свое время заставил меня попробовать различные сорта вина («Нет, Лили, сегодня мы не будем дегустировать вина»), а затем отправились в тату-салон, где он когда-то уговорил меня сделать татуировку. Лили попросила у меня денег в долг, чтобы сделать себе тату (я едва не разрыдалась от облегчения, когда мастер сказал, что никаких татуировок для лиц моложе восемнадцати лет), а потом уговорила меня показать мою наколку в виде маленькой пчелки. Это был один из тех редких случаев, когда мне удалось произвести на нее впечатление. Она громко расхохоталась, узнав, какую татуировку выбрал для себя Уилл: слова «Употребить до 19 марта 2007 года», выколотые на груди.

– У тебя точно такое же мерзкое чувство юмора, – заявила я Лили, тем самым явно доставив ей удовольствие.

И в этот момент хозяин салона, услышав наш разговор, заметил, что у него есть фотография той татуировки.

– Я храню фото всех сделанных мною тату, – сказал он, улыбнувшись из-под висячих напомаженных усов. – Люблю вести их учет. Только напомните мне точную дату.