Читаем Порода полностью

— Ну и что же, что свояк? — крикнул с места Стариков. — Правда — она всегда правдой…

— Ты меня не перебивай, товарищ Стариков, — жестко озлился Брыкин. — Я тебе дал сказать, теперь слушай, — и глаза его потемнели. — Я, товарищи рабочие, прислан от коммуны лысовской. И я всецело подтверждаю, что Андрей Булкин вел контрреволюционную агитацию. Он говорил, что коллективы — это крепостное право для крестьянства. А годовщину Октябрьской революции прозывал годовщиной бойни. Товарищи, у его, у Булкина, есть батрак, так он низким считает для себя с этим батраком за стол садиться. Коммунары просили сказать вам, что такие рабочие — только тормоз для нашего дела…

Булкин злым, вз'ерошенным и загнанным зверем глядел на рабочих. Яблока он так и не доел и машинально продолжал сжимать огрызок в руке.

Собрание опять вырвалось из-под мухинского руководства, разбилось на отдельные группы, в которых спорщики доказывали криком, руками, наскакивали друг на друга и выходили из тесного уголка в просторный цех.

— Товарищи! — кричал тонким голосом токарь Сергеев, и на молодом безусом лице его перекатывались от напряжения желваки. — Кто такой Булкин? Нарост он на нашем теле! (Такой образ Сергеев слышал от одного приезжавшего из Москвы оратора). И надо нам срезать этот нарост!

Мухин беспомощно оглядывал кричащих людей и не знал, как успокоить их. Отдельные выкрики доносились до него.

— Верно, Вася!.. Крой его, Василей!..

— Так весь цех разгоните… Таких мастеров искать надо…

— Чего вы его слушаете?

— Обожди, Булкина выгоним и за вас возьмемся!

— Гнать его немедля!..

Булкин встал и заговорил жалко и приглушенно. Он никак не хотел поверить, что его действительно могут прогнать из цеха.

— Товарищи! Не отрицаю, говорил я о колхозах. Это я по несознательности делал, товарищи. Болтливый язык мой… виноват… Даю слово перед всем миром — исправлюсь на сто процентов. У меня восемь человек семьи, товарищи. Как я жить буду?..

И казалось: он сейчас поклонится в землю рабочим и заплачет заливистым бабьим плачем.

Шум в уголке несколько затих.

Терентию Никитичу представилось, что рабочие поверят Булкину и простят его. Но он ведь врет, Булкин. Нельзя прощать его…

И будто кто толкнул его, он, маленький и острый, вскочил на обрубок железа и, сильно волнуясь, прерывистым голосом сказал свою первую большую речь.

— Нельзя Булкину верить, товарищи… Нельзя… Мы еще помним, товарищи, когда мы и дети наши умирали с голоду. Что, мы бросали тогда станки? Нет, не бросали! Где был Булкин? Не было тогда Булкина с нами. Теперь он хочет то время вернуть… Хлеба не дает. Ты говоришь, что восемь человек у тебя, Булкин, и им ты хлеба оставил. А у нас в заводе двенадцать тысяч человек. О двенадцати тысячах ты забыл. Товарищи! Я не могу говорить. Я одно скажу: не могу я ему машины доверить. Враг он, Булкин! Враг!.. Надо с него рабочую блузу сорвать!..

Карякин запыхался, сердце его тяжело, с перебоями, стучало, как неисправный дизель. Он встретил злой, ненавидящий взгляд Булкина и вдруг подумал, что рабочие могут понять и даже наверное поняли его выступление как личные счеты с Булкиным за то, что тот опозорил его и рассказал про пьянку, и старик сразу потух, хотел в чем-то оправдаться, но слов больше не было, и он угрюмо отошел в угол.

…Собрание продолжалось три вечера. О Булкине говорили у станков, во время работы, в обед, дома, ночью с женой.

Когда на третий вечер предложил Андрей Мухин резолюцию, «чтоб исключить Булкина с завода как классового врага и чтоб снять с него рабочую блузу» — цех голосовал единогласно. Булкин не сказал ни слова. Он вышел из цеха, не оборачиваясь, не подойдя к своему станку, за которым провел не один год.

Ванька Колчин, сам сомневаясь в успехе своего замысла, тут же внес предложение создать бригаду по ремонту трактора для коммунаров и работать, не считаясь со временем. Предложение было встречено сочувственно. Ваня сразу начал запись в бригаду и вывесил список на дверях уголка.

Записалось пятнадцать человек.

Терентий Никитич сначала испытывал общее настроение под'ема. Потом он ушел вглубь цеха к своему станку и задумчиво прислонился к нему. Он был удручен тем, что предложение о тракторе внес не он, а Ваня Колчин. Старик целую ночь обдумывал, как он сделает это предложение. Он все колебался, боялся, что его сочтут за выскочку, подмазывающегося к партии. И когда он уже совсем решил выступить, его перебил Колчин. Старика глубоко обидело, что ему никто лично не предложил записаться в бригаду. Он отец Алексея Карякина, он хотел показать Алексею, что он тоже не лыком шит и может еще не мало пользы принести. И это бы окончательно стерло его размолвку с сыном. И вдруг он опять один, оторванный от всех…

— Что, Никитич, задумался? Спать пора, — тронул его за плечо Фролов, работающий на его станке в вечернюю смену.

Старик, грузно шагая, пошел по пролету.

На двери уголка белел листок записи в бригаду. Листочек одиноко трепыхался и, казалось, вот-вот сорвется и пропадет в большом, сложном и запутанном хозяйстве цеха.