Ал. Исбах

Порода

1

Когда самовар был уже наполовину выпит, Терентий Никитич опять поднял черный, негнущийся палец и, пристально разглядывая его, словно желая изучить каждую заусеницу, сказал негромко и невесело:

— Нехорошо ты задумал, Алексей! Нехорошо! Еще раз говорю тебе: Ты меня пойми, пойми меня, Леша…

Алексей смотрел на самовар, старенький и погнутый, и в том месте, где самовар был обезображен большим шрамом, видел своего отца. В самоварном отражении лицо разделялось на две части, и глаза отца все время кривились в усмешке, а один черный ус был непомерно длиннее другого. Это делало знакомое и родное отцовское лицо чужим и непонятным.

Алексей украдкой глянул на отца. Он сидел маленький, с'ежившийся и казался еще чернее обычного. Лицо Карякина сплошь заросло черным жестким волосом, и даже на большом широком носу заметно пушились черные волоски. И из зарослей волос, словно зверьки из кустарника, выглядывали живые блестящие зеленоватые глаза, в зрачках которых маленьким смешным человечком отражался младший Карякин, Алексей.

Алексею стало жалко отца. Вот уедет он — и старик совсем один останется в этой заставленной вещами комнате, и даже чаю ему будет не с кем выпить, и некому будет рассказать о непорядках в цеху.

Но он сейчас же вспомнил о той работе, на которую он едет, о жарких словах секретаря укома, и о том, что все равно сейчас уже поздно передумывать и он не может опозорить себя.

Алексей подавил жалость, постарался запрятать ее подальше и, чувствуя, как нарастает волненье, сказал своим обычным, слегка надтреснутым голосом:

— Нельзя иначе, отец. Ты пойми, что нельзя… Там же работники дозарезу нужны… Ведь агитации одной мало… Дело делать нужно!.. Я же недалеко буду, отец… Наезжать буду, а то — ты ко мне… Я тебя понимаю, отец, право, понимаю… Но ты-то меня пойми! Ведь партия зовет, отец!..

Терентий Никитич сжался еще больше и сказал на этот раз громко и горько:

— Путает партия тебя, Алексей! Путает… Никогда у нас в роду крестьян не было. Еще дед твой, Никита Карякин, мастеровым был. Я тебя, Леша, один растил. Как мать умерла — тяжело мне, Алексей, было. «Нет, — думаю, — выращу! Инженером сделаю. Будет Алексей Карякин инженером». Машина, Леша, — это большое дело! Машину понимать надо, любить надо… А понятие у тебя есть… И работал ты, Алексей — чего таить — хорошо. А теперь — словно кувалдой меня оглушил. Вместо инженера — на землю идешь… Машину на корову променял, Алексей!.. Машину… на корову…

Голос старика дрожал. Терентий Никитич встал и, тяжело пройдя по комнате, подошел к окну. Небо над заводом отсвечивало кровью. Трубы чугунолитейной казались большими кистями, красящими тьму кровавыми густыми красками.

Отсвет огня проникал сквозь окна комнаты и отражался в большом зеркале, стоящем в углу на столике. Алексей старался поймать отблеск ложечкой и хмуро молчал.

Потом он подошел к окну, стал сзади отца и сказал мягко и убеждающе:

— Не то, отец, не то… Понять ты не можешь… И как же ты, старый рабочий, понять этого не можешь? Нужно итти в деревню, отец. Такие же фабрики строить там будем. Сельскохозяйственные фабрики. Ведь что завод, что колхоз — и то и другое важно. Не уйдет машина от меня. А там сейчас люди нужны. Ты можешь понять, что такое колхоз, отец? Ведь это — шаг к социализму!

Он вдруг почувствовал, что говорит слишком газетно и слова его не доходят до отца так, как до него самого доходили слова секретаря укома.

Терентий Никитич быстро повернулся и на мгновенье в его зрачках еще колебался отблеск огня.

— Слыхали, Алексей, слыхали… Говорить вы все научились, — дела вот не видать… В деревне без тебя людей хватит. Она свое дело пусть и делает. А у тебя свое дело — машина. Вот я как понимаю… Да вы больно умны стали: нас, стариков, и слушать не хотите. Ты вот заладил свое — и крышка. Отца ни во что ставишь! Что он понимает, старый хрыч! Корпит над своим станком, — и все его дело. Неправ ты, Алешка, неправ! — с обидой закричал старик.

Алексей чувствовал, что никакого убеждения тут не может быть, что его доводы и доводы старика не стыкаются, а идут параллельно, даже не касаясь друг друга. И ему стало досадно за себя, что затеял весь этот разговор, досадно, что он еще мог думать о каких-то доказательствах, даже жалеть старика.

«Упорный ворчун!» зло подумал он и сказал скучным голосом:

— Брось, отец, брось!.. Вижу, что ничего я тебе не докажу. Живи как знаешь, а я, извини, буду как знаю жить. Не маленький! Обидно только мне за твою несознательность. Вот что!..

Старик не ожидал такого резкого окончания разговора. Сын сильно оскорбил его. Он тяжело дышал, шея его побагровела. Не сказав ни слова, не взглянув на сына, он прошел мимо него в другую комнату и лег на кровать.

— Отец, я ведь ночью еду… Давай простимся! — крикнул Алексей.

Терентий Никитич не отвечал.

— Неужели так уеду?.. — горько спросил сын.