Читаем Попутчики полностью

И тут у неё и у меня одновременно слёзы потекли. Стоим друг против друга, она с одной стороны проволоки, я с другой и плачем, будто знакомы давно и любим давно, а теперь приходится расставаться навек. Мне кажется, в первый и последний раз в жизни меня женщина любила. И какая женщина. В ночной мечте лучше не придумаешь. А как я её любил. Стою и воображаю, что где-либо наедине с ней под патефон танцую. Я хоть хромой, но выучился танцевать. Не фокстрот, конечно, танго или медленный вальс. А партнёршей у меня был стул. Возьму стул и танцую, если из репродуктора соответствующую музыку передают. А с такой женщиной приятно танцевать не под патефон, под джаз-банд танцевать приятно в клубе треста прохладительных напитков. Смотрите, мол, как хромой с красавицей танцует. На мне пиджак, галстук, жилетка трикотажная.

Сколько длилась моя с Леной любовь, не знаю, думаю не более пяти минут. Слышу, полицай кричит: "А, ну, отойди от проволоки!" Оглянулся, вижу, бежит с повязкой на рукаве и с трёхлинейкой. Полицаи русским трофейным оружием были вооружены, русскими винтовками-трёхлинейками. Пригляделся - узнал. Я с этим полицаем во втором классе учился. Он из соседнего села Поповка. Байдачный - фамилия. Противный хлопец. Гнида. Всё время меня "Рубль двадцать" дразнил и головой умело дрался. Я говорю:

- Не кричи, Байдачный, мне пан разрешил, - и на немца показываю.

А немец молчит, смотрит с усмешкой то на меня, то на Лену. Наверно понял, что между нами происходит. Они, немцы, романтическая нация, театр любят. И неправда, что у них юмора нет, юмор у них есть, только он нам не очень подходящий, как худой дворняге не подходит юмор упитанного кобеля.

- Врёшь, - кричит Байдачный, недовольный тем, что я его опознал, - ты жидовке украинский хлеб дал.

И он хотел Лену плёткой ударить, замахнулся на неё, но проволока мешала, он ведь тоже с этой стороны был. Тогда он её обругал грязно, по-антисемитски, как наш украинец умеет, и прицелился в неё из винтовки, чтоб испугать. И тут я его схватил за горло. Понимаю, что поступаю безумно, понимаю, что жизнью рискую, однако совладеть с собой не могу. "Может лучше, - думаю, - если убьёт". Мне часто и до того и после того жить не хотелось, но в тот момент особенно. И убил бы, прикладом замахнулся, а приклад кованый железом. По голове и конец. Однако немец не дал. Отогнал немец полицая, как хозяин отгоняет разъярённую собаку. Полицай успел, правда, меня рукой в ухо ударить очень сильно, со звоном. И поехал я с этим звоном назад, вместе с Ванькой Чубницом, который всё видел. Оглянулся, нет Лены у проволоки, скрылась она в толпе других евреев и евреек. Дорогой Ванька мне говорит:

- Зачем ты евреев жалеешь? Мы на них трудились, пока они в городах жили.

- Я не евреев жалею, - отвечаю, - я людей жалею.

- А мне людей не жалко, - говорит Ванька, - мне детей жалко, которые за проволокой. Гады-немцы. Давай немецкую машину обворуем. Немецкие машины в селе у нас на ночёвку останавливаются, а шофера в кабине спят. Брезент разрежем, в кузов залезем и наберём немецкой жратвы из почтовых посылок.

Так он фантазирует, а я о своём думаю, слушаю его в вполуха, тем более звон от полицаева удара не проходит. Пока ехали, начало смеркаться, небо посинело, вокруг всё почернело и слилось в одно. Сёла тогда огоньками не светили, электричества не было, горели каганцы, которые еле в хате мрак разгоняли. Да и светомаскировка соблюдалась по немецкому приказу, окна рядном завешивали. Когда вечер не месячный, то тьма ровная, как сажа. Но тепло и тихо. У нас, на юго-западе в летнее время вечера очень тихие. Передал я Ваньке вожжи, слез с повозки.

- Ты что задумал? - спрашивает Ванька.

- Ничего я не задумал, - отвечаю, - что тут задумаешь? Езжай, говорю, - сам, а я пешком пойду, пройтись хочется.