Читаем Попутчики полностью

- Когда в следующий раз мы приехали на завод - продолжал Чубинец, встретил нас полицай и говорит: "Зачем привезли? Больше не надо". Я отвечаю: "Мне велели, я и привёз". "Ладно, - говорит, - разгружайся. Покорми жидов в последний раз". Так он сказал и я понял, что это значит. Начали мы с Ванькой опять сырую картошку и свёклу через проволоку вилами бросать, а евреи налетали и хватали. Видно пообвыкли к своему положению и приспособились к животному образу жизни. А животное, особенно в неволе, ведь не чувствует, когда его зарежут. Оно чувствует голод и ждёт, когда его покормят. В этом наверно, его счастье. Однако, не все такие счастливые, не каждый способен даже в условиях животного существования, утратить человеческий облик, чтоб облегчить свои муки перед смертью.

Бросаю я вилами овощи и чувствую, кто-то смотрит на меня. Поднял голову и застыл. Как сохранила эта молодая женщина здесь в поносном воздухе, среди вывороченной наружу утробы, такое лицо, такие волнующие серые глаза? Чем-то она напоминала жену татарина, чем-то пассажирку симферопольского поезда, то есть тех женщин, которые в обычной жизни были мне, крестьянскому парню-калеке, недоступны. И это неравенство сохранилось между нами по-прежнему. Правда, теперь я был выше неё по положению в обществе, потому что ниже её находиться было невозможно. Немецкий хозяин-победитель мне, славянину, ещё разрешал жить для использования на чёрной работе в сельском хозяйстве. Ей, еврейке, уже жить не разрешалось. И молодая красавица знала это, стоя неподвижно за колючей проволокой, не пытаясь схватить, как остальные, свёклу или картошку. Молодая красавица понимала - чем быстрее угаснут от голода её силы, тем легче ей будет расстаться с жизнью.

Мы, мужчины-калеки, очень чувствительны к женской красоте, мы понимаем её лучше, чем кто-либо, тем более лучше, чем мужчины-красавчики с налитым телом и бычьими ногами. Об этом и пьеса моя "Рубль двадцать". Разумная красавица, которая желает себе настоящих женских удовольствий, а тем более счастья, должна попытаться полюбить калеку, как бы этому не сопротивлялась её красивая плоть, существующая, чтоб обманывать и быть обманутой. Но и от нас мужчин-калек многое зависит и мы должны помочь женской слабости женскому разуму побороть женскую силу - женскую плоть. Так, естественно, я не думал, стоя тогда перед колючей проволокой, подчёркивающей наше общественное неравенство. Это мысли уже гораздо более поздние.

"Да и твои ли это мысли, Олесь? - хотелось вставить и мне, Забродскому, - может тобой, Олесь, они и прочувствованы, но тобой ли так сформулированы? Однако я, Забродский, тут же осёкся. Место у рассказчика было чересчур трагично даже на общем трагичном фоне, и иронии не допускало.