Читаем Полвека с небом полностью

Совершенствованию мастерства придавалось особое значение. Времени на это не жалели. Ни командный состав, ни рядовые летчики. Ни физическая усталость, ни хроническое недосыпание не мешали регулярным разборам воздушных боев, тщательному коллективному анализу действий летчиков и ведущих групп. Собирались обычно после ужина. Для занятий годилась любая деревенская изба, любое мало-мальски подходящее по размерам помещение. А нет — собирались и под открытым небом, благо в апрельские вечера на Кубани и теплынь стойко держится, и смеркается поздно. Либо мелом на доске, либо прутиком на земле вычерчивались немудрящие, но лаконично точные схемы; кто-нибудь из участников воздушного боя коротко, без лишних эмоций, делился своими выводами и наблюдениями, выкладывая все как есть начистоту, не щадя ни своих, ни чужих амбиций. И сразу начинались обсуждения. Порой они заканчивались быстро. Порой разгорались целые баталии, когда летчики, доказывая свое, спорили до хрипоты, до надсадного кашля — старались не ради того, чтобы непременно, но доказать свое, а ради поиска жизненно необходимой для всех и каждого истины. Но чаще всего обсуждения эти проходили спокойно и без лишней траты времени — далеко не в каждом бою случалось что-либо такое, из-за чего мнения разделялись и прийти к единому выводу удавалось не сразу. Однако как бы там ни было, а к разборам боев — как удачных, так и неудачных — летчики всегда относились максимально серьезно.

Не было ни единой свободной минуты и у меня… Штаб, пункты наземного управления боевыми действиями, аэродромы, где базировались полки корпуса, — поездки, доклады, совещания и опять поездки… И конечно, участие в боевых вылетах. Без них я не мыслил управления корпусом. Именно они позволяли мне постоянно держать руку на пульсе происходивших событий. Порой, как и рядовым летчикам, мне приходилось подниматься в воздух по нескольку раз в день: наблюдал, сравнивал, делал выводы… Если обстоятельства требовали того, вступал в бой. На моем счету уже числилось несколько сбитых вражеских самолетов…

В одном из таких вылетов, счет которым в те дни никто для себя не вел, я и напоролся на огневой заслон стрелков идущей к Новороссийску колонны «юнкерсов». Пришлось прыгать с парашютом в море…

Сейчас оно, это море, вновь лежало под крылом: присланный за мной из штаба корпуса связной самолет У-2 уже успел набрать высоту и взял курс в сторону аэродрома.

Повезло, думалось мне. Крепко повезло! И до своих вчера удалось дотянуть. И катер с моряками вовремя подоспел… Можно сказать, во второй раз родился. И где? На земле, где делал когда-то свои первые шаги, где прошло детство и юность, откуда началась дорога в жизнь… И вот теперь она, моя жизнь, как бы заново прошла перед глазами, воскресив в памяти, казалось, давно забытые подробности и детали. Будто все это — и родная Станичка, и школа летчиков, и служба на Дальнем Востоке, и начало войны, и сама война, — все это вновь еще раз прожито за те считанные, такие быстролетящие и такие емкие минуты, пока трудяга У-2 тарахтел в воздухе, добираясь до аэродрома.

«Расскажи кому, не всякий поверит, — освободившись наконец от нахлынувших воспоминаний, усмехнулся про себя я. — Верно говорится, что жизнь порой сложнее любых человеческих фантазий…» Впрочем, рассуждать о превратностях судьбы было уже некогда. У-2 заходил на посадку.

В штабе корпуса меня ожидали две новости. Парторг 812-го авиаполка капитан Н. М. Лисицын доложил, что летчики П. Т. Тарасов и С. П. Калугин посадили на аэродром немецкий «мессершмитт».

— Говорят, решили к Первому мая подарок для вас сделать, — пряча улыбку, пояснил Лисицын. — Тарасов утверждает, что вы, товарищ генерал, уже летали однажды на «мессере». Вот и привели немца, как бычка на веревочке…

— И пилот жив? — заинтересовался я.

— А что ему сделается! Матерится только по-своему, по-немецки, дескать, как это его, аса, к полосе прижали. У него там, на фюзеляже, действительно какой-то рыцарский щит намалеван. Немца сейчас майор Цыбин допрашивает.

Фашист и впрямь оказался важной птицей. И во Франции воевал, и в бомбардировках Лондона принимал участие… Ему и фамильный герб разрешили на самолете нарисовать в знак признания былых заслуг. А тут, под Новороссийском, угораздило нарваться на двух русских парней — капитана Тарасова и его ведомого лейтенанта Калугина! Начальник разведки 265-й истребительной авиадивизии майор И. П. Цыбин, допрашивавший пленного, рассказал, что фашист поначалу фордыбачил, напускал на себя важность, а потом признал в конце концов, что накопленный в Европе опыт помогает мало, что воевать с русскими не в пример труднее и что борьбу за господство в воздухе они здесь, на Кубани, кажется, проигрывают…

Если пленному летчику казалось, то мы уже твердо знали, что ни о каком господстве гитлеровской авиации в воздухе не может теперь быть и речи. Хотя противник мириться с этим не желал. Немцы, видимо, считали, что на их аэродромах вполне достаточно боевых машин, чтобы вновь изменить положение в свою пользу.