Читаем Полтора года полностью

Я явственно вижу, как в комнату, где она писала под диктовку, возвращается отлучившийся ненадолго муж и она дрожащими руками засовывает в конверт полоску газетной бумаги и торопливо заклеивает конверт. И мне становится жалко эту женщину, которую я только что от всего сердца презирала. Поймет ли ее дочка? Пожалеет ли? Или отвернется от нее, как Марина от своей матери?

Эти два письма не дают мне покоя. А вечером я захожу в спальню. Все лица обращены ко мне. И Венера из своего дальнего угла смотрит на меня внимательно и серьезно.

Мне кажется, эта девушка живет своей, очень напряженной душевной жизнью. Иногда мне ужасно хочется подойти к ней и сказать: ну зачем же нам так?.. Но я боюсь сделать ложный шаг. И от этого бываю с ней сдержанной, даже суховатой.

Девочки смотрят на меня и ждут: о чем сегодня?

Сегодня о них и об их матерях.

А начинаю я с собственной жизни. Я рассказываю им то, чего не рассказывала никому. Даже моей Динке. О себе и о своей маме. О том, как она покинула нас с папой, а потом через очень много времени вернулась к нам, и я вдруг почувствовала, что не она мне — я должна ей помочь.

Так было на самом деле. Мне было тринадцать лет, и я чувствовала себя старше своей матери… Я привела им вдруг вспомнившиеся мне слова Маркса о том, что дети воспитывают родителей. Я не стала разъяснять им, что подразумевал Маркс под этими словами. Пусть каждая поймет, как поймет, и запомнит, как запомнится. Я рассказывала им об их же матерях, разумеется, не называя их. О матери Кати Савельевой, о трагедии, которую она переживает, разрываясь между любовью к дочери и к мужу. О Велиной матери, жалкой несчастной женщине, которая хочет и никак не может перестать пить. И еще о некоторых, каких я знала по их же письмам и по рассказам их дочерей. И только та девочка, о матери которой я говорила, догадывалась, о ком речь. Я сказала, что они, молодые и сильные, уже должны не ждать помощи и поддержки, а сами помогать и поддерживать.

Права ли я была, взваливая на их плечи бремя заботы о матерях, иные из которых не заслуживают этого имени? Как они восприняли мои слова? Тишина была полна внимания.

А сегодня Оля Савченко сунула мне в руку листок. И я прочитала:

Я не знала, что Оля пишет стихи. А может, это первое и единственное? В нем было то, о чем я им не говорила: об их собственной вине, о горе, которое они принесли в свои семьи. Оля додумала сама. Так, может, и остальные?

Я о своей матери думаю, Валера. Какая же она несчастливая. Муж, отец мой, ее бросил. А еще такой подарочек как я. На комиссии она только плакала и одно твердила: правда, все правда. Это когда Роза Гавриловна говорила про меня, что я в школу через два дня на третий ходила, дома не ночевала, пить стала. А мне тогда, знаешь, как? Мелите что хотите. У меня тогда один Валерочка на уме. А вообще-то так оно все и было. Хотя всю-то правду они не знали, хотя бы про наркоту в коробке конфетной, да и еще кой-чего…

А помнишь, Валера, мы с тобой в кино шли. Я полдня в очереди простояла — какая-то картина, все ломились. Вот идем, нам навстречу женщина, в руках сумки тяжеленные, волосы неприбранные, на ногах тапки расшлепанные. Ты еще сказал:

— Что это она на нас так воззрилась. Поучить бы вежливости.

— Да ну ее, — говорю, — еще опоздаем.

Так это, Валера, моя мама была! Я тебе не сказала, стыдно было, у тебя вон какая, а моя оборванка просто.

Я ей потом хорошо выдала. И за тапки — не могла, что ли, туфли надеть! И за волосы — хоть бы раз в жизни в парикмахерскую сходила, химию бы сделала… Она всегда чуть что, ругаться. А тут только посмотрела. «Эх ты», — говорит. И пошла из комнаты. Мне тогда хоть бы что. Это вот сейчас только.

И про твою маму тоже вспоминаю. Вот один раз спросила у тебя:

— Ну что это ты, Валерочка, так изводишься со шмотками этими, достаешь, продаешь, меняешь, перемениваешь. Похудел даже. У тебя ж стипендия высшая, сам говорил, и мама хорошо получает.

Сказала, испугалась даже.

А ты ничего, не рассердился.

— Мани нужны, — говоришь, — вот зачем. Видишь, пиджачок, натуральная кожа, из аргентинского быка сработана. На него и пяти стипендий не хватило бы. А мама у меня женщина экономная, по три дня одну заварку пьем. Она на любимого сына полтинника не истратит.