Читаем Полтора года полностью

Слава богу, думаю я, что ты не успела стащить его из маминого шкафа раньше, а то что бы делала сейчас мама. Нынче с книгами непросто… Это значится в списке ее прегрешений.

— Мне кажется, — говорит Инна небрежно, — что Елена Даниловна недостаточно разбирается в творчестве Стендаля.

Ага, уже успела! Выгораживать Е. Д. я не хочу — я помню, мы тоже не щадили своих учителей, когда они оказывались не на высоте. Я могла б легко сразить Инну при помощи того же Стендаля. Знания у нее поверхностные, и свой вопрос она наверняка выудила из комментариев. Но я и этого не делаю. Я просто не поддерживаю разговора. Инне уходить не хочется. И пока она подыскивает новую тему для разговора, в дверь просовывается милая озабоченная мордочка Даши.

— Ирина Николаевна, девочки собрались на репетицию, пусть идут?

— Пусть идут, — говорю я. — Я сейчас.

Мы готовимся к вечеру самодеятельности. У Даши никаких талантов не обнаружилось, но она не может оставаться в стороне.

Когда за ней закрывается дверь, я говорю:

— Вот человек, которого я глубоко уважаю. У этой девочки поступок следует за чувством, а чувство всегда благородно. А кстати, надо сказать, что она и слыхом не слыхала об абстракционизме.

Довольно грубый ход, но ничего лучшего мне в голову не приходит. В последний раз Инна разглагольствовала об импрессионизме, абстракционизме, о современной живописи и заявила, что с людьми, не разбирающимися в искусстве, разговаривать не о чем. Сейчас она прекрасно поняла мой нехитрый намек, и я впервые увидела смущенную Инну.

Когда я возвращаюсь, я снова застаю ее у дверей. Она мнется, что на нее не похоже, и наконец говорит, что, если я не против, она могла бы принять участие в вечере. У себя в школе она конферировала, и, кажется, получалось…

Прошло то время, когда я делала скоропалительные выводы. Теперь я говорю себе словами моей украинской бабушки: не кажи гоп, доки не перескочишь. Вологодская сказала бы иначе: хороша поспешка на блоху.

У меня две бабушки, одна живет на Украине, другая под Вологдой. Я их обеих нежно люблю. Друг друга они никогда не видели. Но они переписываются. Тема писем — я. Они обо мне постоянно беспокоятся и делятся друг с другом своими сомнениями и страхами. Вологодская — несколько сдержанно. Украинская — экспансивно, мешая русские слова с украинскими. Некоторые изречения я до сих пор пускаю в ход. Как-то Е. Д. рассказывала мне, как она искала подход к одной девочке. Билась-билась, наконец нашла. Но тут девчонка сделала что-то неположенное, и Е. Д. ее тут же — в штрафную комнату. «После скобля топором», — сказала я. Она не поняла. Я пояснила: «После полотенца — онучей». Она обиделась.

Бабушки исправно пишут мне. В недавнем письме украинской бабушки такие слова:

Про здешнее сегодня не буду, хотя нашлось бы чего тебе порассказать. Сегодня вспоминать буду. Про самое-самое хорошее. А что у меня — самое? Тут и гадать нечего: тот вечер последний у Цыпы на кухне.

Все-все вспомню, крошечки не пропущу.

Вот сижу дома. Уши заткнула, а все равно слыхать, как мать причитает. Вот достукалась дочка, к следователю тащат. А от следователя чего ждать? На суд пошлет. А суд тюрьму присудит… И вот зудит, вот зудит. Хоть бы, думаю, Роза Гавриловна поскорей прикатила. Обещала непременно прийти, ждать велела. И тут звонок звенит, слава те, господи, — Роза! Мать хоть уймется. Бегу со всех ног. А в дверях никакая не Роза — Петух-петушок. Велит поскорей бежать, там, у Цыпы, меня Валерий дожидается. И я как есть, тапки на босу ногу, лечу по переулку, и люди смотрят на меня как на ненормальную…

Открываю дверь — ты, стоишь ждешь меня. И лицо у тебя не как всегда — с усмешечкой, — а вроде что-то в нем дрожит, а глаза синие-синие, я таких синих еще не видала. И я уже не помню ни про что — ни про суд, ни про следователя, ни про инспекторшу свою, хотя, наверно, уже пришла и на пару с матерью костерят меня… А ты ведешь меня на кухню. И мы с тобой двое. И никого больше на всем свете. И ты кладешь мне руки на плечи и говоришь, что лучше меня девчонки ты в жизни не встречал…

Я все это писала, как с горы катилась, и вдруг в голову стукнуло — Валера, Валера, как же это за один день, за ночь одну я стала для тебя лучшая??? А что же вчера, что позавчера, что до этого было? «Сбегай туда, ступай сюда, принеси то, отнеси это!» Ведь других слов от тебя не слыхала. И это еще ничего, еще ведь и похуже бывало… Вот что, например, вспомнила.

Мы у Петуха собрались, рождение у него было. Я одного боялась: а вдруг ты не придешь? Я и раньше удивлялась: тебе бы со студентами, со студентками своими, а ты с нами. Или и тут и там поспевал?.. Ладно, не об этом разговор.