Читаем Полтора года полностью

Я давно уже забыла о репетиции. Честно говоря, я была в отчаянии. Но отчаяние это было другого рода, не то, какое я испытывала бы в такой ситуации раньше. Я думала не о себе — о ней, об этой ее немоте, которую я не могу преодолеть; о том, что, если я сейчас не достучусь до нее, потом будет еще труднее, еще хуже. Не для меня, для нее. Впрочем, и для меня тоже — если Б. Ф. направит ее ко мне. И еще вот о чем думала я: если ее недоверие адресовано просто мне, это еще полбеды. Но возможно, оно поселилось в ней так глубоко, что она уже не верит и всему миру?!

Б. Ф. все еще не приходил. Но теперь я уже не хотела его прихода, я все еще надеялась.

— Скажи, пожалуйста, — спросила я, — а это не может быть ошибкой — то, что тебя прислали сюда?

Это был недостойный ход: ну почему, собственно, предполагать, что кто-то там ошибся! Но я спросила — а вдруг она поддастся на это?

Она показала подбородком на папку, лежавшую под моей рукой.

— Там все написано.

— Но, может быть, ты… сама?

— Послушайте, — сказала она, усмехнувшись, — вы же, наверно, умеете читать.

И на меня вдруг нашло вдохновение. Ей-богу, иначе не назовешь! Я открыла папку, вытащила оттуда стопку бумаг, взяла за оба края — и разорвала.

— Вот так. Ничего не было. Только то, что ты захочешь рассказать сама.

— А если не захочу?

— А если не захочешь, то и не расскажешь.

Некоторое время она смотрела на меня молча. Потом медленно-медленно улыбнулась. И я увидела ее глаза, их глубину. Что-то дрожало и переливалось в них. Нет, не слезы, просто они словно ожили и заговорили, эти только что немые глаза. И вообще сейчас передо мной была другая девочка. Именно девочка, а не та, без возраста, которую я видела перед собой все эти мучительные полчаса. Лет шестнадцать-семнадцать, худенькая, бледная, с резко сужавшимся книзу треугольным личиком и этими удивительными дрожащими глазами, слишком большими для этого лица.

Никаких вопросов я ей больше не задавала, мы просто разговаривали. Сначала о городе, из которого она приехала. Я в этом городе никогда не была, и мне действительно было интересно. Если бы этого интереса не было, я, наверно, попыталась бы изобразить его. Но вряд ли мне это удалось бы — я думаю, она уловила бы и малую долю притворства.

Я тоже ей что-то рассказывала. До того мгновения, когда вдруг увидела, что она перестала меня слушать.

— А вот воспитательницы, — сказала она медленно, — их ведь здесь много. Так я к какой попаду?

— Не знаю. Но в конце концов…

Каюсь, я хотела слукавить: это, мол, не имеет значения.

Она не дала мне договорить.

— А к вам?..

На этом месте в кабинет вошел Б. Ф. Он кинул беглый взгляд на торчавшие из папки листы. Надо отдать ему справедливость: смекает он быстро.

За одно я ему благодарна: при девочке он ничего не сказал. Все, что мне было положено, я получила после, уже без нее. Я смиренно слушала, не пытаясь оправдаться. Все равно прощения мне не было.

Когда он окончил, я с облегчением вздохнула. Кажется, даже нечаянно улыбнулась.

— Не понимаю, чему вы радуетесь? — сказал он неприязненно.

Этого я ему, разумеется, не сообщила. Все время, что он мне выговаривал, я опасалась только одного: вдруг он скажет, что ему в конце концов надоели мои «методы», и не пора ли мне подобру-поздорову убраться отсюда. Моими методами он называет все мои промахи и оплошности. Надо сказать, я с ним соглашаюсь далеко не всегда. В частности, то, как я поступила на этот раз, я не считала ошибкой, ни тогда, ни теперь.

Я поднялась.

— Ну уж нет, — остановил он меня.

Открыл шкаф, вынул рулончик клейкой бумаги и велел привести в порядок содержимое папки. Хорошо, что я порвала бумаги только вдоль. Могла ведь еще и поперек.

Я не ушла из кабинета, покуда аккуратнейшим образом не склеила все страницы. На удивление всему персоналу училища. Это был понедельник, когда он вызывает к себе работников и слушает отчеты. Что и говорить, понедельник день тяжелый… Впрочем, почему же! Когда я наконец уложила склеенные листы в папку, я отважилась спросить: к кому из воспитателей он направит новенькую?

— К вам, к кому же еще. Вы ведь уже провели с ней предварительную работу, — добавил он не без яда.

Но почему я вспомнила о Ларе, которой давно здесь нет, да еще так подробно? Наверно, из-за моей новенькой, Венеры. Насколько легче было бы мне сегодня, если бы рядом была Лара. Я никогда не просила ее помочь мне, да она и не подозревала, что помогает. Удивительно чувствовала она людей, и так естественно у нее получалось — подойти именно к той девочке, которой была нужна.

Сейчас она подошла бы к Венере.

С того места и начинаю, на каком тогда остановилась.

Вспомни, Валера, тот вечер последний у Цыпы на кухне. Мне наутро к следователю идти, вполне может на суд меня передать, ты ж знаешь, что за мной числится. А там уже не спецухой пахнет, там, считай, ты уже в колонии прописался. А он часа два меня поманежил да пожалел девчоночку молоденькую — не послал на суд, в комиссию передал по несовершеннолетним.