Читаем Полтора года полностью

Рядом с Дашей Инна. Девочки почему-то прозвали ее Инка-принцесса. Инна откинулась на спинку парты. Взгляд отсутствующий. Наверно, мысленно повторяет только что прочитанное. Главный двигатель ее действий — тщеславие. Видимо, завтра хочет блеснуть на каком-нибудь уроке, скорее всего, на уроке литературы, и повергнуть в прах Елену Даниловну. Между ними непрекращающееся сражение. Все стычки кончаются одинаково: Е. Д. приказывает Инне сесть на место и не мешать ей вести урок. Инна подчиняется, но не сдается. Недавно на уроке возник разговор о мадам Бовари. Не знаю уж, каким образом удалось Инне выйти на Флобера (вряд ли это была инициатива Е. Д.), может, решила сравнить Катерину с Эммой? И как могла Е. Д. угодить в эту западню? Но она смело ринулась вперед и — бедняга! — спутала автора. Выбралась она из этой ситуации следующим образом: «Ну хорошо, пусть не Бальзак — Флобер. Главное, чтобы ты вышла отсюда человеком».

Рассказала мне об этом сама Е. Д. «Представляешь, какая нахалка — Флобера ведь нет в программе!» А у меня не хватило духу сказать ей то, что следовало. Не могу я огорчать свою первую учительницу, видеть растерянными эти простодушные круглые глаза. Скорей бы уж выздоровела Марина Петровна. Е. Д., как и я, воспитательница, но когда-то она заочно кончила литфак и вызвалась заменить заболевшего литератора: три урока в неделю. А сейчас и не рада.

Следующую парту я пропускаю. Тамара. Томка. Мне не хочется видеть эти темные, без блеска, глаза, эту постоянно блуждающую по лицу непонятную ухмылку. Наверно, я виновата перед этой девушкой. Я испытываю к ней сильную и совершенно непреодолимую антипатию. Имеет ли воспитатель право на подобные чувства? Имеет или не имеет, со мной так. Единственное, что меня успокаивает: она этого не замечает. Не потому, что я столь умело притворяюсь. Люди занимают Тамару только как объект некой пользы, которую можно из них извлечь. К остальному она почти (или совсем) равнодушна.

Я дошла до последнего ряда. Венера. Учебники сложены аккуратной горкой. Значит, уроки сделаны. Перед Венерой тетрадь (та самая, зеленая). Мне кажется, нет, я уверена: то, что она пишет, к урокам отношения не имеет. Удивительно преображается ее лицо, когда она раскрывает тетрадь, и, уже не обращая ни на что внимания, очень быстро строчит что-то. Одно выражение сменяется другим — радостное, печальное, гневное, умиленное. Меня все время тянет смотреть на нее… Вдруг она поднимает голову, и наши взгляды сталкиваются. В первое мгновение она словно не видит меня, и лицо еще нежное, задумчивое. Потом спохватывается, и я узнаю свою Венеру.

Уроки сделаны. Девочки отправляются на ужин. Сквозь открытую форточку до меня доносится:

Что-то новое в их репертуаре. Наверно, привезла какая-нибудь. Текст не согласуется с исполнением. Но это их нимало не смущает. Они продолжают в том же маршевом приказном тоне:

Ну что ж, попробуем не волноваться. Хотя надо сказать, я то и дело возвращаюсь к Венере. В группе она держится особняком. Это-то как раз естественно. Поначалу все так: надо определить свое место среди других. Впрочем, «другие» Венеру, видимо, не очень занимают — она сосредоточена на чем-то своем. Однако наступать себе на ногу не дает. Сегодня утром Майка бесцеремонно оттолкнула ее, чтобы первой войти в умывалку. Венера тут же замахнулась — мгновенное особенное какое-то движение (я вспомнила — каратэ?). Майка по своему обыкновению заюлила. Та с презрением отвернулась.

И еще одно происшествие. На обед были котлеты, самое популярное у нас блюдо. Венера ковыряла ложкой в тарелке (вилок у нас не полагается). Тамара несколько мгновений наблюдала за ней. Потом решительно запустила свою ложку в ее тарелку. Реакция была моментальной. Резким и точным движением Венера ударила снизу по Тамариной руке. Котлета шлепнулась обратно. И, кстати, так и осталась несъеденной.

Наверное, произошло что-то еще в этом роде, что до меня не дошло.

— Зачем вы ее взяли, — укоризненно сказала Даша. — Достанется вам с ней.

Я рассердилась, хотя на Дашу сердиться грешно.

— А зачем я взяла тебя? Зачем я взяла всех вас? Разве я вас выбираю!

Не надо было так, Даша ведь не о себе печется. Но в действительности так оно и есть. Как мать не выбирает, кого ей родить, так и мы: кого пошлет судьба (в облике Б. Ф.), того и принимай. Какой бы он ни был. Словно ты его родила.

Впрочем, в этом случае я могла выбирать. Б. Ф. придвинул ко мне папку с тремя восклицательными знаками («Каратэ!!!») и сказал:

— А может, к Нине Андреевне?

Я вскинулась.

— А почему не ко мне?

— Ну хорошо, — сказал он, — к вам.

Так я родила себе Венеру.

Утешаюсь тем, что, если бы я позволила отдать ее Нине Андреевне, я корила бы себя еще больше. Я самолюбива и тщеславна.