Читаем Полигон полностью

Дядя Коля согласно кивнул. Данилыч отпустил стакан. Тот попрыгал весело по полу и успокоился. Данилыч встал из-за стола и, разжав пальцы, отпустил стакан с высоты плеч. Целёхонек! Данилыч встал на стул, поднял стакан под потолок и повторил попытку. Опять цел, скачет себе по полу, и все дела. Данилыч вошёл в раж. Посмотрел на стакан, подбрасывая его на ладони, и вдруг с размаху хватил им об пол! Стакан от удара косо подпрыгнул, аж выше стола, ударился о холодильник и …всё равно не разбился. Данилыч рассвирепел «Вот гад…», в его глазах сверкнул недобрый огонёк. Он повернулся к дяде Коле:

– У тебя молоток в хозяйстве есть?

– Есть! – у дяди Коли тоже горели глаза. Он исчез с кухни и через минуту вернулся с увесистым молотком. Данилыч взвесил молоток в руке:

– Годится. Айда в ванную!

И мы пошли. Стакан Данилыч обернул тонкой тряпицей, взялся левой рукой возле донышка, а правой нанёс сокрушительный удар молотком по центру стакана. Стакан жалобно ойкнул и рассыпался в мелкие кусочки. «Ага!», – победно рявкнули в один голос Данилыч с дядей Колей. И сразу успокоились, будто не было азарта, и пошли за стол, продолжать. С таким выражением лиц, будто сделали большое и важное дело.

Посидели мы в тот вечер славно. Да и как иначе могло быть с такой-то закускою? Данилыч под пьяную лавочку уговорил меня сводить его в зоопарк, завтра же, с утра. Очень уж он хотел слона увидеть. Ну и подпоил меня коварно знатной своей наливочкой, чтоб сговорчивей был.

А потом пришла дяди Колина жена с внуком, сердитая, взъерошенная, возбуждённая. И с порога принялась ругать бедолагу-второклассника. Да так, чтоб нам было слышно. Чтоб, значит, нам стало неудобно присутствовать и мы поскорей ушли. Голос у неё был зычный, от него даже в ушах позвякивало. Горе-внук, только что вернувшийся из зимнего пионерлагеря стоял с опущенными плечами и поникшей головой и несмело отбивался.

– Ты что же, изверг, так и проходил в одних трусах? Я ж тебе четыре пары с собой положила! Я ж тебе говорила, чтоб ты трусы менял!

– А я не смог поменять… Я пробовал – не вышло. И на ножик хотел их поменять, и на фонарик, и на карандаши. Никто не хочет меняться!

Мы почувствовали себя лишними и потихоньку ретировались.

* * *

В дверь зазвонили в шесть тридцать утра. Я, чертыхаясь, в трусах и в майке, сонный, нечесаный, пошёл открывать – дядю всё равно не разбудишь. Кого там чёрт принёс спозаранку? На площадке, переминаясь с ноги на ногу, стоял Данилыч, всё в той же телогрейке, всё в том же малахае. Он смущённо улыбался, глаза его горели нетерпением:

– Ну что, поехали?

– Куда?!

– Ну, в зоопарк же! Как договаривались…

О Боже! Я в изнеможении уселся на тумбочку. Издевается он, что ли?

– Данилыч, дорогой, ну кто в выходной в такую рань встаёт? Да и зоопарк открывается в девять…

– Дак я не тороплюсь, можно чаю попить, умыться. Я ж всё понимаю, – и он извлёк из кармана поллитровую банку клубничного варёнья. Углядел, значит, как я на него вчера налегал.

Само собой разумеется, в зоопарк мы приехали за полчаса до открытия, и торчали у ворот, на морозе. Я так замерз, что уже в зоопарке всё пытался завести Данилыча в тёплые павильоны, к змеям, к насекомым. Но он тянул меня на простор, к волкам, к рысям, к уссурийскому тигру. Разглядывал зверей он жадно и живо реагировал на их ужимки. Долго стоял у вольера с белым медведем – удивлялся, как тот в мороз купается, да ещё фыркает от удовольствия. Радовался как ребёнок, удивлялся как ребёнок, показывал в восторге пальцем: «Гляди, гляди, что творит!», и тянул меня за руку – подойти поближе.

Я уже устал от бестолковой ходьбы, устал от криков зверей, от толчеи, от запахов, а он всё никак не мог насытиться впечатлениями. Пришёл в полный восторг от жирафа, долго и серьёзно рассматривал зебру, задержался у крокодилов. Наконец, когда я уже хотел поднять бунт и потребовать возвращения, Данилыч, словно почувствовав, попросился к слону, а слон был у нас запланирован под занавес, на сладкое.