– А эти страдания были из-за гренадиновой любви?

Я ответила не сразу.

– Да, дорогая. Тебе кажется, что ты отпускаешь своего ребенка от себя, но на самом деле никогда этого не делаешь. Ничего себе, ты такая умная. Прямо как твоя мать.

– От осинки не родятся апельсинки. Если мама умная, значит, и ты тоже. Иначе откуда этому было бы взяться. И вообще, девочки умнее. Знаешь, учитель спросил у меня на днях: «Мама – кто это такая?» Сначала я подумала, что он шутит. Он же видит мам каждый день! И потом, учителя же знают все. Но знаешь, что я ему ответила?..

<p>Эпилог</p>

Пятнадцать лет спустя

Лили

Я уезжала, чтобы вернуться. А когда вернулась, стало ясно, что здесь я и должна быть. Вот где было мое место.

Габриэль

Я хотела, чтобы моя дочь достигла определенного уровня, могла достойно зарабатывать. И быть счастливой. На этом моя роль заканчивалась. Дело сделано, цель достигнута. Вот только Лили продолжает идти. Все дальше и дальше.

И это немного слишком для меня. Ее картины повсюду. Люди спрашивают: «Это ваша дочь?» Но больше всего меня впечатляет то, что ее имя можно увидеть на телевидении, в газетах. Везде. Потому что это не только ее имя, но и мое.

Как жаль, что я больше не работаю! Я бы ходила с гордо поднятой головой, ведь моя дочь – звезда!

Лили

Однажды мне сказали: «Что ты хочешь рисовать? Что хочешь рассказать? Это должно быть не просто красиво, это должно иметь смысл».

Ответ очевиден. Свидетельствовать, кричать в тишине, дать голос тем, кого не слышно, показать тех, кого не видно. Рисовать людей – усталых, измученных временем, но достойных, ведь за ними – прожитая жизнь. В них – душа. Нечто настоящее, уникальное. Их фигуры говорят о жизни, полной труда. Я никогда не стремлюсь приукрасить их, показать в лучшем свете, в их несовершенстве я ищу истину.

С любовью, признательностью и сочувствием я смотрю и на фигуру, которую знаю наизусть. На то, что делают с ней месяц за месяцем время и боль, оставляющие свой след на лице и коже. Я чувствую потребность рисовать сокровенное. То, что я знаю, то, что рядом, то, что я могу сделать своим.

Художник – тот, кто выходит на свет, чтобы сказать, кто он такой.

Габриэль

В основном это автопортреты. Она такая красивая, и это хорошо. Но каждый раз она уродует себя: то нос нарисует более крупным, то тело более полным, она старит себя, но получается еще более красивой. Более женственной.

Глядя на ее картины, я иногда узнаю в них свои черты. Она и меня делает красивее, позволяет мне любить себя – естественной, не приукрашенной. Вот почему все любят ее работы. Людям нравится по-новому видеть себя – красивыми, достойными любви.

Лили

Все думают, что это автопортреты, но я рисую не себя, а маму. Мою маму, какой я ее вижу, какой я всегда ее видела и какой она навсегда для меня останется. Она прекрасна.

Габриэль

Мне нравятся работы моей дочери. Пусть я ничего в этом и не понимаю. Не нужно ничего знать, чтобы видеть правильные черты лица, текстуру кожи, свет, плотность, глубину цветов. В ее картины буквально погружаешься. Они захватывают, обволакивают. Успокаивают. Как нежные руки. Знакомые руки. Каждому хочется найти утешение в объятиях своего ребенка.

Лили

Я рисую, чтобы быть там, где должна, – на своем месте, которое было так трудно найти. И больше не задаюсь вопросами: я рисую, следовательно, существую. Рисую, чтобы научиться любить себя. И затем, чтобы научиться произносить «я люблю тебя».

Габриэль

Я смотрю на свою дочь. Сегодня она берет масляные краски. Мне нравится запах скипидара. Этот сосновый запах – легкий наркотик. Так недолго и обоняние потерять. Она нежно прикасается кистью к холсту, вся лучится уверенностью. Лили больше ничего не делает через силу. Все теперь – так, как подсказывают ей чувства. Не удивлюсь, если она целует свои холсты, прежде чем расстаться с ними.

– Валентина мне больше ничего не рассказывает.

– А мне пишет.

– Зато я знаю, что когда она сбежит, то явится к тебе.

– Ничего не могу тебе сказать. Особенно о том, что ее велосипед и рюкзак уже собраны…

– Она мне об этом говорила.

Лили откладывает кисти. Кажется, она закончила.

– Как понять, что работа завершена?

– Когда любая новая деталь только испортит ее. Это решает картина. Редко художник.

Помолчав, я все же спросила:

– А как узнать, когда ребенок готов покинуть гнездо?

– Нам – никак. Это знает только он сам.

<p>Еще несколько слов</p>

Этой книги не было бы, не позвони мне в июле 2020 года журналист Адриан Назелли.

Он прочитал мою книгу «Né sous une bonne étoile» (фр. «Рожденный под счастливой звездой») и стал первым, кто захотел расспросить меня о том, каково мне жилось в качестве «классового перебежчика». Первым, благодаря кому я увидела, что моя собственная история имеет ценность и что ее стоит рассказать. Первым, кто заставил меня почувствовать себя не такой одинокой. Потому что я узнала, что таких, как я, много.