Читаем Пойма. Курск в преддверии нашествия полностью

Теперь он был одет, как военный, в камуфляж с берцами, с чёрно-золотым шевроном на левом плече, где золотом на чёрном фоне вилась круговая надпись над вышитым старинным шлемом: «Быть воином – жить вечно»

Катеринка с ненавистью в лупатых глазах глянула на Вершину и залезла в машину.

– Брата родного предал, – сказала она чуть слышно, когда Вершина, закрывал дверь.

Вершина на это только улыбнулся и, пожав плечами, пошёл освобождать Нику из плена.

Когда резнуло светом по глазам, уже привыкшим в темноте, Ника сжала в руке ТТ. Она ещё не знала, что происходит за пределами столовки, как Дербенёву везут с сердечным приступом в реанимацию, как Константин обтирает кровь с разбитого об асфальт лица, как ловят разбежавшихся и попрятавшихся от ложного взрыва детей и обмахивают учителей и работниц завода, которые готовы были рассказать всё о юбилейном годе легендарного для этих мест путешествия Достоевского. Ника увидела только открывающуюся дверь и здорового мужика в камуфляже. И, внезапно узнав Вершину, бросилась к нему на шею и разрыдалась.

– А я думала… думала… ты погиб.

– Я не погиб. Пока что… – стараясь не радоваться на людях, шептал Вершина. – Но в какой-то мере я погиб… Но от другого…

Ника откинулась и посмотрела ему в глаза. Да, сейчас она вспомнила, что много раз его видела. Много случайных раз, в разных местах.

Ника опустила голову. Ей было стыдно. И снова подняла глаза:

– А Никита?

– Он нечаянно в кукурузу улетел. На морде шрам. А так цел, – гладя Нику по голове, улыбался Вершина.

– А они… эти…

– Эти улетели к Бандере с Шухевичем. По ним стреляли, попали в бензобак. Случайно.

– И Сергей?

– И он тоже.

Нику затрясло.

– Опять Никита на этом мотоцикле разбился… – сказала она задумчиво и сползла по Вершининым рукам. Он едва успел её подхватить.

* * *

Так и не перестали пускать отдыхающих на пляж, купались до сентября. В этом году наконец Манюшку выбрали депутатом облдумы, а главой района стал директор солодовни. Он сразу же прикрыл стриптиз, и Одежонковы, решив, что их никто здесь больше не любят, хоть они тридцать лет почти отдавали всех себя этим неблагодарным людям, эмигрировали в Турцию. Школу в Апасово всё-таки не закрыли, а библиотеку начали подключать к газу и там же открыли музей. А прилёты по российской границе стали всё жестче и яростнее, хотя Ника за суетой и переменами немного потерялась во времени.

Ника проводила Никиту «за ленточку», хотя ему самому не нравилось это определение. Теперь и она собиралась туда же. Потому что сын, обманув бабку, пробыв в Дубае четыре месяца, в данный момент работал в Луганском военном госпитале.

Ника узнала об этом случайно, во время Олежкиного звонка услышала характерный звук летящего снаряда.

– А что там у тебя в Дубаях? Сто двадцать вторым стреляют? Или что потолще подвезли?

Олежка сразу раскололся. Да и стоило ли дальше запираться, если мать всё знала и так…

Ника хотела сказать Олежке, что он, возможно, скоро познакомится с одним человеком, но передумала, зачем было его лишний раз дёргать…

Теперь Нике почти нечего было делать на родине предков.

Никите она со скрипом простила эту его шалость с оговором её перед работницами «райпищеторга». Ведь он быстро сориентировался, по-хитрому поступил!

Что теперь делать ей в такой странной обстановке тоже было непонятно. Вершина после того, как началось следствие над Катеринкой и Люшкой, уехал в Москву и ничего не писал толкового. Только «люблю не могу», «давай выбирай», «береги себя»… Всё это будоражило Нику, попахивало подростковым максимализмом, но Никита, увенчанный новым шрамом от виска до подбородка, ещё тоже не сказал последнее слово.

Впереди было что-то непредсказуемое, которое нельзя было ещё разглядеть. Да она и не разглядывала.

Она собирала вещи и вспоминала, как на прощание Никита поцеловал её на перроне. Это был поцелуй из их далёкого прошлого и такого же далёкого будущего, которое оставалось только беречь и лелеять.

Уже собрав вещи, Ника попрощалась с Рубакиным, выгрузила ему яблочного повидла, наваренного у Никиты на газовой плитке, поплакала, обняв Голого, подарила Зайцу заказанные специально для него на Озоне стаместки для резьбы по дереву… Даже обняла Аньку, которая тоже переживала, что Никита уехал.

– А если он вернётся, пусть ко мне идёт, я его любым приму. А ты с Вершиной мути! – предложила Анька по-простому.

Ника улыбнулась, губы её задрожали от ревности.

– Да скажешь тоже… – ответила Ника. – Разве у ветра есть дом?

В тот день ВСУ бомбили погранпункт в Щекино. И Ника пошла в баню разбирать вещи, а потом поехала в райцентровский магазин за масляным обогревателем и тёплым одеялом. Здесь она была нужнее… Да и надо было дождаться наконец Никиту с ещё одной войны.