Только Андрейка не видит здесь никакого «клина», и уж тем более ему непонятно, почему это земля «добрая» и «сильная». Обыкновенный Пронькин лог— так зовут это место. Андрейка его хорошо знает — тут в прошлое лето стояла юрта отца.

Овец сейчас нет, людей нет, воскресник отсюда далеко, брёвна уже, наверно, на прицеп погрузили… Андрейка раскаивается, что поехал с председателем на «целину». Спросить бы, что такое целина, да неловко…

В полдень повалил снег. И сразу наступила зима. Председатель забеспокоился и велел Мише гнать машину в село.

— Как бы шурган не разыгрался, — сокрушённо вздохнул он. — Ох уж этот снег весной, много от него бед бывает…

Да и Андрейка знает это. Ещё в прошлую весну вот так же пошёл снег, потом поднялся ветер — закружил, завихрил всё вокруг, чуть юрту не унёс.

— В юрту хочу, — сказал Андрейка.

— В юрту нам сейчас ехать нельзя. Придётся тебе подождать. Надо посылать людей в помощь чабанам.

Андрейка беззвучно заплакал, уткнувшись в подушку сиденья: вдруг шурган, а его не будет в отаре…

Но тревога оказалась напрасной. Уже подъезжая к селу, председатель сказал:

— Выведрило. Таять начнёт.

И вправду, минут через пятнадцать — двадцать выглянуло огромное, яркое солнце. Сверкающий снег слепил глаза.

На земле, на крышах домов и скотных дворов, на деревьях и заборах — везде пушистый снег. Здесь даже, кажется, его было больше, чем в степи.

И вдруг снег на глазах стал опадать, как тесто в квашне, таять и валиться комками с деревьев и крыш. С бугорков потекли тонкие извилистые ручейки. Сразу стало жарко. Солнце быстро высушило Андрейкины слёзы.

Около правления колхоза Андрейка уже выскочил из машины как ни в чём не бывало.

— Ну что ж, Андрейка, теперь можешь ехать к себе в отару, Миша тебя мигом домчит, — сказал председатель. — А шургана не будет. Обошлось. Ты на меня даве осерчал, я знаю, но рассуди, чудак человек: если бы и взаправду шурган, мне бы надо все машины в степь послать, людей верховых — всем отарам помочь, а то получилось бы, как с твоей бабкой Долсон. Одному-то, чабану трудно — сам знаешь.

Да, Андрейка знает, но ему очень захотелось к отцу с матерью. А теперь всё хорошо. И ещё то хорошо, что председатель не видел и не слышал, как он плакал. Фёдор Трифонович посмотрел на весёлое Андрейкино лицо, всё в полосах от недавних ручейков, и протянул на прощание руку.

Андрейка строит кошару

Кошара стояла почти готовая. Осталось только настелить крышу. Пока она была сделана из редких жердей и похожа на рёбра барана, когда с него срежут всё мясо. Потом на прибитые жерди стали накладывать толстым слоем солому. Андрейка в это время был внутри кошары, смотрел на небо в частые просветы между жердями. В кошаре становилось всё темнее и темнее. Ему это не нравилось. Он вышел на волю и увидел, что отец гонит отару. Андрейка залез на Рыжика и поскакал навстречу.

— Кошара беда плохая, — запыхавшись, сказал Андрейка, поправляя съехавший на глаза малахай.

— Почему — плохая? — усмехнулся отец, издали любуясь высокой крышей кошары.

— Темно там, совсем темно! — с отчаянием произнёс Андрейка, уже зная, что отец его всё равно не поймёт. Ведь если в кошаре так неуютно Андрейке, если там темно, то и овцам будет нехорошо, а уж маленьким весёлым и быстрым ягнятам и совсем скучно.

— Как — темно? — удивился отец. — Они же рамы должны поставить…

Отец перестал улыбаться, погнал лошадь к кошаре.

Андрейка тронул вслед Рыжика и с завистью смотрел на широкую отцовскую спину. Андрейка очень хотел походить во всём на отца: он и сидеть в седле старался так же — небрежно, чуть свесившись набок и помахивая плёткой. Отец носил пушистую шапку из лисы, которую добыл в прошлом году. Андрейке хотелось иметь такую же. И только одно не нравилось в отце: он курил трубку, а от табачного дыма у Андрейки всегда болела голова.

Отец подъехал к кошаре, слез на землю и, закинув повод на шею лошади, пошёл к двери кошары. Он вышел оттуда через минуту недовольный и очень сердитый. Уж Андрейку не проведёшь: когда отец рассердится, у него сразу бледнеет лицо, глаза делаются совсем узкими и куда-то деваются губы — их совсем не видно. Ого, тогда к нему не подходи!..

Не приму кошару, — нахлобучив на самые глаза лисью шапку, сказал отец председателю сельсовета Василенко.

— Чего так? — удивился тот. — Мы тебе в ударном порядке поставили кошару, а ты ещё будешь ломаться!

— Рамы обещали поставить. Где рамы?.. Света нет! — с сердцем сказал отец. — И так затянули дело, у нас овцы не сегодня-завтра начнут ягниться, а кошара не готова.

— Оно, конечно, верно ты говоришь… — Председатель сельсовета зачесал в затылке. — Но теперь поздно, надо было в стенках рамы поставить. Да рам-то нету.

— Знать ничего не знаю! — стоял на своём отец. — Не погоню сюда овец, и всё тут.

— А ведь не погонит! — то ли с осуждением, то ли с одобрением сказал Василенко. — А что тут придумать, ума не приложу… Хотя вот что! — вдруг обрадовался он. — Возьмём с парников взаймы штук десять рам и настелим их прямо на крышу: сразу светло станет. С крыши-то оно ещё светлее. Да и солнышко будет пригревать.