«Слушаю, — отвечаю я, — это Дэйв Принс говорит с Центральной». А там Паласки орет: «Дай мне Бэрстоу! Немедленно! Это Паласки…» А я ему: «Да узнал я тебя, старикан…» А он из себя выходит: «Ты еще узнаешь меня, задница твоя черномазая, зови этого вонючего козла Бэрстоу!..» Шеф, я не придумываю, он именно так и сказал:

«Зови, — говорит, — этого вонючего козла Бэрстоу. У меня ЧП случилось. У нас всех, — говорит, — случилось огромное ЧП. Неуправляемая сцепка из четырех локомотивов умчалась со станции…» Вот тут-то я тоже на Руби свою злость сорвал, потому что она все слышит, а продолжает когти точить… «Пошла-ка ты, Руби, отсюда!.. — заорал я ей… — За Фрэнком! Бегом!!! В туалете он! Веди его сюда!.. Скажи, что у нас неприятности. Тревога у нас, скажи!» А Паласки мне все уши успел прожужжать:

«Поезд сбежал! Четыре локомотива! Одной сцепкой! На одиннадцатый путь вырвались…» Шеф, с кем не бывает???

Я молча слушал, как он распинался передо мною. Я всегда жду, когда иссякнет этот поток дерьма. Что Дэйв, что Паласки, — два сапога пара! Я подожду, а потом спокойно выскажу ему все, что изложу в докладной Макдональду, пусть начальник сам решает, держать ли ему здесь этого недоучку. Ну, а что касается Руби… Руби, у меня теперь, пожалуй, в ловушке: будет в постели свои грехи замаливать. Если, конечно, не захочет теплое местечко потерять… Опять вызов…

— Фрэнк, это Паласки. Я перевел стрелку! Там рядом со мной в снег что-то упало и зашипело. Я хотел поднять и обжегся. Это тормозная колодка, Фрэнк. Беглец несется, как сумасшедший. У него горят тормозные колодки, Фрэнк…

РЭНКЕН

Ледники, ледники… Кругом сплошная пустыня. Ни пятнышка. По крайней мере, спрятаться здесь невозможно. Но из канализации путь был один — в Американку. А из речки где-то они должны были выкарабкаться. Я уверен, что они не утонули. Во всяком случае, второй вертолет я пустил вдоль реки — вдруг где трупы выбросит на берег.

Но Мэнхейм не для того сбежал, чтоб в Американке утонуть. Хотя в первый свой побег он действительно на самом краешке от смерти стоял. И если бы не его приятель-кретин, как там его, Йонас Трайкер, кажется, которого Мэнхейм зовет Джона, то уже тогда, пятнадцать лет назад, было бы одним подонком на свете меньше. Йонас да чудо спасли тогда Мэнхейма. Пожалуй, прошло даже побольше чем пятнадцать лет с тех пор. Ну да, конечно, по всей стране после Аттики чиновники да инспектора гоняли. Из тюрьмы в тюрьму. Все высматривали, вынюхивали. С заключенными беседовали, настроения выясняли. А по мне, так в Аттике поступили именно так, как надо. Только припозднились чуток. Как только бунт начался, тут же и следовало взять в оборот все это чертово гнездо. Все равно стрелять пришлось. И ясно было, что без пальбы не обойдется. Так что нечего было цацкаться с паршивым гнильем. А тем более потом — кого, спрашивается, испугались? Журналистов? Щелкоперов вонючих? «Общественное мнение», «права человека»… Права человека, как я понимаю, — это когда нормальный гражданин своей страны живет и работает спокойно. А значит, каждый комми и каждый цветной должен знать свое место. И уж тем более зэкам ни к чему поблажки. У меня тогда был Дом как Дом. Такую образцовую тюрьму, как у меня, еще поискать в те времена пришлось бы. Какому-то вшивому инспектору показалось, видите ли, что на Аляске в кирпичной тюрьме заключенным холодно. Им, видите ли, перевоспитаться нет никакой возможности в кирпичной тюрьме. Да ее, мать их так, строили первые поселенцы. А уж они-то знали толк во всем, что своими руками делается. А инспектор, понимаете ли, сделал выводы. Надо, написал в своем отчете, заменить кирпич на цементно-бетонные блоки с трубами внутри них, чтобы горячей водой эти стены согревались. «Пусть засунет он свой дерьмовый отчет себе в задницу!» — сказал я старику-начальнику, но тот все-таки струсил. Мне ничего не возразил, даже как будто бы согласился со мной, а потом я утром просыпаюсь и вижу, как подъемный кран и первые грузовики с блоками во двор моего Дома въезжают. Я к ним выскочил: «Вон отсюда!» — кричу, а водители мне: