— Посидел, и хватит, — говорит он покровительственно, похлопывая Эди-бэби по шее. — Ей все равно пора домой. Хочешь ее проводить? — спрашивает Тузик Эди-бэби.

Эди-бэби боится девочки атамана, он не хочет ее провожать. Кроме того, он знает, что ему сегодня обязательно нужно увидеть Светку и объясниться с ней, иначе, оставшись один, он опять будет думать только о ней, опять заболит располосованное сердце или что там у него болит внутри. Душа? Медицина утверждает, что души у человека не существует, что же тогда у него болит?

— Я не могу, у меня свидание, — выдавливает он из себя. И прибавляет: — Деловое.

— Занятой ты человек, поэт, — говорит Тузик голосом, в котором можно услышать даже и угрозу. Вообще Эди начинает понимать, что Тузик не так прост, как ему показалось вначале. Во всяком случае, искусством повелевать своими подданными он владеет прекрасно. Все, что он говорит, как бы имеет двойной смысл, в одно и то же время таит и угрозу, и поощрение, заставляет нервничать и недоумевать.

— Жорка! Владимир Ильич! — кричит Тузик. — Проводите ее!

Про Владимира Ильича Эди слышал. Лысый чуть ли не с пятнадцати лет, этот тюренский парень, говорят, похож на молодого Ленина, потому его так и прозвали. Впрочем, сейчас, в темноте, Эди не имеет возможности хорошо его разглядеть, к тому же на голове Владимира Ильича белая кепка, глубоко натянутая на глаза.

— Пока, поэт! — прощается Коха и неожиданно целует его в губы. Эди даже не успевает понять, что произошло, а девочка атамана уже отлепилась от него и уходит в сопровождении двух ребят.

— Я же говорю, что ты ей нравишься, — ухмыляется Тузик.

— А теперь выпьем! — кричит Тузик. — Саня! Сыграй нам про Лелю!

К своему удивлению, Эди-бэби вдруг обнаруживает, что чуть ближе к ограде, там темнее, сидит среди других ребят его одноклассник — Сашка Тищенко с гитарой.

Хриплым и совсем не школьным голосом Сашка запевает:

(и ребята подтягивают дружно: «Да-да!»)

Эди-бэби знает эту песню прекрасно, и она его всегда смущает. В песне шпана ебет Лелю «хором», только непонятно, дает ли им Леля сама или шпана всякий раз насилует ее. По песне получается, что будто бы насилует. Тогда почему «шайку блатышей она имела»?

В этом месте песни Саня останавливается, и Тузик вдруг пьяно смеется… Пока Тузик смеется, Саня аккомпанирует ему на гитаре. Когда Тузик перестает смеяться, Саня поет дальше. Действие в песне развивается — Лелю долго ебут «хором», как Мушку… В момент, когда шпана ебет Лелю, появляется «старый хрен» и тоже пробует стать в очередь. А шпана ему говорит:

На замечание шпаны о старухе «старый хрен» браво отвечает следующее (Саня исполняет арию старого хрена гнусавым голосочком):

«Да-да!» — грозно подхватывает банда, размахивая бутылками…

27

Час спустя банда, обросшая еще множеством ребят, валит по Ворошиловскому проспекту. Тюренцы возвращаются домой от «Победы». Тузик уже жутко пьян. Он идет, опираясь на Дымка и Эди-бэби, и время от времени вдруг орет: «Неужели я никого не убью сегодня!» И тяжело зависает на двух малолетках. Знаменитый штык его у него под белой рубахой и пиджаком, за поясом. «Как он не наколется на штык брюхом? — поражается Эди. — Привычка, наверное».

Эди тоже пьян, хотя, конечно, и не так, как Тузик. Он давно бы мог уйти от банды, но неизвестно зачем, наверное из тщеславия, идет, поддерживая атамана, во главе тюренской шпаны вдоль трамвайной линии по Ворошиловскому проспекту, мимо наглухо скрытых заборами одноэтажных и даже двухэтажных частных домов. Люди на Ворошиловском проспекте живут обеспеченные — отовсюду рычат и воют на своих цепях овчарки «кабыздохи» — как их называют тюренцы, производное от выражения «кабы сдох» — если б умер, чтоб ты умер.

— Ну, неужели я никого не убью сегодня! — орет опять Тузик, сжимая своих малолеток за шеи. Рубаха у него вылезла из штанов и торчит из-под пиджака. Вид у него безумно-зловещий. Не хотел бы Эди встретиться с ним как с врагом.