Читаем Подражатель полностью

— И что она сказала? — спросил Винтер, стремясь узнать все, что пропустил, прежде чем войти туда и опозориться, как настоящее пятое колесо.

Когда двери лифта рывками открылись, Маршалл вышла и удивленно оглянулась на него.

— Мы подумали, вы захотите сами у нее спросить.

Выражение гордости на лице Винтера мгновенно сменилось на подозрительность:

— И Уэйнрайт это одобрила?

— Конечно, — ответила Маршалл на мгновение позже, чем нужно.

— Она не знает, что я здесь, да?

— Не-а.

Винтер не мог перестать глазеть на Элоизу.

Это уже начинало выглядеть странно.

Все заметили.

Но как Роберт Коутс умудрился захомутать такую умную и красивую женщину, было выше его понимания. Даже в стенах блеклой комнаты для расследований она, казалось, излучала веселье и оптимизм, с легкостью улучшая день любого, кому посчастливилось встретиться с…

— Вы снова это делаете, — подтолкнула его Маршалл.

— Извините. — Он заставил себя опустить взгляд на список перед ним.

Офис жужжал. Люди спешили туда-сюда со стопками документов под непрекращающийся звон телефонов перегруженной горячей линии — национальное освещение в прессе получило огромный отклик.

Они чувствовали, что к чему-то приближались. Когда Элоизе показали карту с расположением места, где обнаружили «Венеру Милосскую», она вспомнила: они с Коутсом вышли из метро на станции «Пимлико», чтобы пройтись вдоль реки. Собрав фотографии с места преступления, на заднем плане которых не было квартирных новостроек, она узнала в нем место их первого поцелуя. А затем, когда в списке бывших нанимателей обнаружилось, что Коутс три лета подряд работал в Британском музее, не осталось сомнений, что локации были такими же значимыми, как и имитируемые им произведения искусства.

— Кажется, я кое-что нашла! — воскликнула Маршалл, хватая карту с соседнего стола. — Средняя школа в Тибурнии, — объявила она, указывая справа возле широкого зеленого пятна. — Он там учился. И она всего в нескольких улицах от Гайд Парка.

Чеймберс наклонился посмотреть поближе, но затем нахмурился, так как между беспокоившим его парком и школой было четыре улицы. Ему в голову пришла идея, и он направился к своему рабочему столу за картой лондонского метро и схемой, изображающей сложную путаницу городских автобусных маршрутов.

— Он ездил туда из дома с гномами на Уондсуэрт, правильно?

— Верно, — ответила Маршалл.

Он удовлетворенно постучал пальцем:

— Рядом нет станций метро. Он мог добраться туда на двадцать восьмом автобусе, но ему приходилось выходить на другой стороне парка… Место убийства расположено по дороге, которой он ходил каждый день в школу.

— Мы приближаемся к разгадке, — с облегчением улыбнулась Маршалл.

— Мы приближаемся к разгадке, — согласно кивнул Чеймберс.

Люди — поверхностные, простые создания, а красота это всего лишь инструмент для того, чтобы эксплуатировать фундаментальный изъян — вписываться в определенную группу, давать обманчивое впечатление о себе, привлекать подходящую пару — животное поведение в своей самой примитивной форме, и Роберт Коутс понимал эту концепцию лучше других.

Если нескладный и неловкий университетский профессор мог лишь отвадить большинство от близкого знакомства в ситуациях, где внимание было неизбежно, то привлекательный и очаровательный незнакомец с легкостью заводил новых друзей среди тех, кто хочет быть с ним, кто хочет быть похожим на него, при этом оставляя долгоиграющее впечатление.

Но ни один из них не подходил в этот день. В этот день он собирался горбиться и шаркать, будто на него давит груз всего мира. Он намеревался улыбаться с надеждой каждому, кто взглянет ему в глаза, словно говоря: «ради бога, позвольте мне разгрузить часть моих проблем на вас», и глядеть, как они отступают от него. Он сбрил щетину, так удачно оттенявшую его подбородок, и выбрал свою самую землистую одежду — радугу бежевых и коричневых оттенков, которая придавала ему сходство с глыбой камня, когда он прекращал двигаться.

Потому что в этот день ему нужно было стать невидимым.

Чеймберс со щелчком вернул колпачок на ручку и повернулся к Элоизе:

— Расскажите нам о «Венере Милосской».

Снова одетая в заляпанную краской рубашку, она встала, проводя презентацию, которую готовила все утро:

— «Венера Милосская» это мраморная скульптура, приписываемая Александросу Антиохийскому и датируемая примерно 100 годом до нашей эры. Она больше натурального размера и выставлена в Лувре, в Париже.

Ободряюще улыбаясь ей, Винтер нацарапал подробные заметки по ее введению, которое, и это не мог бы отрицать даже самый проницательный детектив, было абсолютно бесполезным для их расследования.

— Ее также именуют «Афродитой Милосской».

— Афродитой? — переспросил Чеймберс.

— Богиня любви и красоты, — кивнула Элоиза.

— Поэтому мы знаем, что это должны быть вы, — сказал Винтер, заставляя Чеймберса и Маршалл обернуться на него. — Я имею в виду, почему мы думаем, что он вас так себе представляет, — быстро добавил он, еще сильнее краснея.

На лице Элоизы расцвела застенчивая улыбка.

Маршалл закатила глаза.

Чеймберс покачал головой.

Они оба повернулись обратно к девушке.