Читаем Под солнцем свободы полностью

Он огляделся по сторонам. Лучше всего выбраться из толпы. Но путь преграждала стена человеческих тел. По мере того как челны подходили к кораблю, толпа затихала. Шепотом, вполголоса переговаривались люди.

- Он на палубе! - пронеслось вдруг по толпе.

На носу парусника появилась фигура в сверкающем одеянии, человек, приветствуя воинов, махал им белым платком.

- Прощается грек! - произнес за спиной Эпафродита высокий герул, от которого разило конским потом.

- Префект встал! Гребут быстрее! Поймают!

По спине Эпафродита побежали мурашки.

"О Нумида, порази тебя молния! Чего ждешь? Ты погубишь меня! Выбивай!"

В море полетел белый платок. Сверкающая фигура исчезла с палубы. Эпафродит затаил дыхание. Солдаты гребли отчаянно. На берегу царила гробовая тишина.

Но вот вздрогнула высокая мачта парусника.

- Тонет! Погружается! - вырвался вопль на берегу.

На палубе показался раб в короткой тунике, он кричал и размахивал руками.

"Быстро ты переоделся, Нумида! Хорошо играешь! Славный ты малый!"

Эпафродит был доволен Нумидой, испуг его проходил. Корабль сильно накренился, вода залила палубу, волны вспенились, раб с криком бросился в море и схватился за борт лодки, плясавшей уже рядом с парусником. Солдаты подняли весла, и челны остановились. По берегу разнеслись крики, смех, шутки - корабль затонул.

Народ расходился. Эпафродит остался один, радуясь, что ему удалось полностью осуществить свой замысел, и горюя, что пришлось пожертвовать любимым кораблем, чтобы сбить со следа преследователей. Задумчиво оперся он на камень, как вдруг кто-то потянул его за рукав.

Перед ним сверкнули глаза Спиридиона. Лицо евнуха светилось радостью.

- Господин, - сказал он, предусмотрительно оглянувшись по сторонам. Господин, я видел светлейшую Ирину.

- В Топере? - обрадовался Эпафродит.

- Здесь, вон под тем платаном она оплакивала твою смерть.

- Оплакивала? Разве она тоже узнала?

- А как же? В Топере даже грудные младенцы знают твое имя. Мы постарались, господин, очень постарались.

- Она плакала, говоришь?

- Навзрыд! Так горько, что и у меня слезы выступили на глазах. Должно быть, она обеспамятела, я видел, как ее окружили офицеры, а потом ее унесли на носилках.

- Сирота, ангел божий! Сегодня же успокою ее. Грех тому, кто не утрет слезы с небесных очей.

Эпафродит был растроган и взволнован до глубины души. Снова его помыслы обратились к Ирине; господь, думалось ему, хранил его в последние дни лишь для того, чтоб он смог осуществить самую благородную миссию в своей жизни, соединив два любящих сердца.

- Грех, говоришь, господин? Верно, и на меня лег бы грех, не сообщи я тебе об этом, - такой грех, что ни один патриарх не избавил бы меня от ада.

- Благодарю. Ты поведал мне о благодарности светлейшей дамы. Эпафродит не останется в долгу. Куда ты теперь, Спиридион?

- В Фессалонику. Ты перестал торговать, я начну!

- Желаю счастья, ибо ты мудр. Может быть, мы еще увидимся. Может быть, ты еще понадобишься мне!

К твоим услугам, светлейший, неизменно к твоим услугам до самой смерти!

Тут Эпафродит увидел, что Нумида плывет к берегу вместе с префектом и громко оплакивает смерть своего господина. До него донесся голос Нумиды: Раб говорил, как он любил Эпафродита, как хотел умереть вместе с ним, но испугался, ибо он не столь чист и праведен, как невинный Эпафродит. Чтоб не наводить подозрений, грек решил избежать встречи с Нумидой. Повернувшись, он пошел в город. За ним тенью следовал евнух.

Когда они подошли к платанам, Спиридион сказал:

- Видишь, господин, вот здесь плакала светлейшая.

Эпафродит оглянулся, полез за пазуху и, смеясь, дал ему несколько золотых монет.

- Не стоит это платы, не стоит. Но золотых монет оказалось девятьсот девяносто девять, а мы договаривались о тысяче, поэтому не обессудь, господин, только поэтому я принимаю деньги. Христом клянусь, я не лгу.

Эпафродит спокойно пошел вперед, сделав ему знак, чтоб он оставил его.

В тот же вечер Ирина узнала от Нумиды горестную историю Истока, узнала и о хитрой уловке Эпафродита. Радость светилась на ее лице. Прочтя благодарственный псалом, она поднялась, румяная от возбуждения. Сердце ее пылало. Она обнимала Кирилу, целовала ее в глаза и губы и, словно в дурмане, повторяла:

- Он жив! Мой Исток жив и любит меня! Он придет за мной, мой единственный, храбрейший из храбрых.

6

Расседланные лошади повалились в траву. Серый слой пыли покрывал их, с крупа стекали капли пота, смешиваясь с пылью и грязью. Исполосованные бока животных судорожно вздымались. Благородные кони с трудом выдержали бешеную скачку. Исток и его славины гнали их что есть мочи.

Падала вечерняя роса. В долине на западе ревел Тонзус, на севере на склоне Гема шептались вершины деревьев.

- Мы спасены, слава Перуну! - произнес Исток, отстегивая пряжку шлема и опуская его на траву.

- Лишь орлы могли бы догнать нас, или дельфины приплыть за нами по морским волнам; но ромеи не орлы и не дельфины, поэтому мы проведем эту ночь здесь и спокойно передохнем.

Старый воин со шрамом на лице сбросил тяжелую броню и вытянулся на зеленой траве.