Читаем Под солнцем свободы полностью

- О Вавилон, разграбивший святой храм, угнавший наших отцов в рабство, о Вавилон, ты был агнцем, по сравнению с волком-Управдой. О, до костей пронял меня жестокий указ, до самых костей, он отнял у меня все, что я кровавым потом собирал бессонными ночами. И ты, благородный, обвинен, ты любимец Константинополя, ты, простодушный добряк, щедрой рукой отсыпавший деньги императору. Вот благодарность!

- Поэтому я и уезжаю!

- Уезжаешь? Невозможно! Весь Константинополь с тобой. Ты с триумфом возвратишься с суда.

- Эпафродит стар, ему не нужны триумфы. Пусть сухие бумаги славят победу. Теперь ты понял условия купчей?

- Ты смотришь вперед на десять лет.

- Пергамен у тебя с собою?

- Да, и деньги тоже. Пересчитывай!

- Я верю тебе. И желаю счастья. В полночь все станет твоим. Но молчи то тех пор, пока я не исчезну. Пусть душа твоя радуется этому легко приобретенному богатству. Документы в порядке, к ним не придерется ни один законник.

- Да хранит тебя ангел Товия!

Абиатар простился. Взгляд его ласкал колонны и наслаждался красотой дома и сада.

Солнце в этот день словно не желало тонуть в Пропонтиде. Эпафродит волновался, но в сердце своем чувствовал железную решимость. Все в нем каждый нерв, каждая мысль - было натянуто как могучая тетива, - вот сейчас сорвется с нее стрела и вонзится в самое сердце. Он взволнованно ходил по атриуму, прощаясь с прекрасным перистилем; останавливался перед статуей Афины, с бьющимся сердцем поглядывал на Меркурия, печально бродил по саду.

Прислуга праздно слонялась, испуганная, смущенная. Гнетущее настроение воцарилось в доме, в саду, на пристани. Все ожидали чего-то, всех томили предчувствия. Радован, высунув длинную бороду в отворенную дверь, смотрел на солнце, шептал молитвы, вновь и вновь обещая богам принести жертвы под липою в граде Сваруна, и трепетал в тоске и ожидании.

Постепенно море стало багровым. Огромный солнечный диск коснулся волн, погрузился в них и мгновенно исчез. Тогда Эпафродит созвал рабов в просторный перистиль. Глаза их светились преданностью, лица выражали печаль и сочувствие: ведь они видели своего господина в одежде обвиняемого.

Эпафродит встал. Лицо его торжественно, взгляд полон любви.

Легкой рукой он расправил глубокие складки плаща, в правой его руке сверкал крест, усыпанный драгоценными камнями. Ярким пламенем горели все светильники, так что померкли первые звезды в небе над имплювием.

Никогда еще не выглядел Эпафродит столь величественно, никогда не казался таким высоким и сильным - ни дать ни взять апостол! Таинственная сила, страх и надежда согнули колени рабов, они склонились и опустились на землю. И тогда Эпафродит поднял правую руку с крестом:

- Во имя Христа, на заре завтрашнего дня все вы станете свободными!

Люди онемели. В их сердцах медленно рождался вздох, словно только теперь начала дышать грудь, освободившаяся от тяжести каменной глыбы. На коленях подползли они к Эпафродиту. Слезы капали на его ноги, поцелуи покрывали его обувь.

Нумида горстями оделял их серебряными статерами.

3

Близилась полночь.

Эпафродит сидел у себя в спальне, на мягком бархате, облачившись в торжественную одежду. Тело его было умащено, и аромат проникал сквозь драгоценный виссон, голова была причесана - теперь Эпафродит не выглядел обвиняемым. Все на нем было великолепно, все сверкало, словно он собирался к самому императору. Грек прекрасно понимал, что близится либо его торжество, либо гибель, но и победу и смерть он хотел встретить в блеске, сопутствовавшем ему уже долгие годы.

Он напряженно вслушивался, стараясь не пропустить пьяные, разгульные голоса солдат, возвращающихся из кабаков. Ровно в одиннадцать часов солдаты должны были появиться у его дома. Перевернув песочные часы, Он разволновался. Тревога нарастала с каждой минутой. Он был у цели, впереди победа или смерть! Один миг, одно непродуманное слово, приказ офицера, которому вздумалось бы отозвать или переменить караул, назначенный на эту ночь, могли разрушить его план, и с вершины он рухнул бы в бездну и уже вряд ли смог бы когда-либо осуществить свой план.

Минуты уходили, его стоическая душа и могучий дух изнемогали. Он встал, взял темный плащ, шелковым платком обмотал голову, поверх него натянул капюшон и вышел в атриум.

- Идут! - шепнул Нумида.

Эпафродит был настолько возбужден, что не услышал доносящихся издалека смеха, пения, шагов.

- Это шум с площади!

- Нет, светлейший! Площади давно стихли.

Вскоре Эпафродит и сам смог различить веселые вопли подгулявших солдат.

- Ты не заметил, куда делись соглядатаи, что торчали возле дома?

- Дремлют у ворот советника Иоанна.

"Отлично, - подумал Эпафродит. - Солдаты незамеченными проникнут в мои конюшни".

Смех, крики, шутки, песни, нетвердые шаги пьяных гуляк приблизились уже к самым воротам. Кто-то с размаху налетел на них так, что они загудели. Эпафродит и Нумида различили слова, сопровождаемые общим хохотом:

- Этого он тоже в руках держит!

- Старик - славин. Хорошо играет, - подмигнул Эпафродит.

Постепенно голоса удалились и наконец совсем затихли.