Услышав фразу про деньги, я поняла, что разговор ушел куда-то не туда: мы начали с обсуждения отвратных стихов отца и того, стоит ли показать их матери (вот то, о чем я хотела поговорить), а пришли к вытягиванию денег. Не знаю, намеренно ли сестра увела разговор в эту сторону, не желая обсуждать отца, или просто заговорила о том, что на самом деле ее волновало.

– Я поступала в эти университеты сама, – ядовито сказала я, – мать за них не платила. Ты бы тоже могла поступить в любой, если бы тебе это было интересно.

– А тебе зато было так интересно, что ты училась десять лет вместо пяти. – Сестра улыбнулась, довольная своим подколом.

– А знаешь, было. – Я рассмеялась.

Сестра всерьез пыталась обвинить меня в том, что я училась дольше, чем в среднем по больнице. Это и правда было смешно, и еще – грустно.

– И все это время за твои квартиры в других городах платила мама! – выдала свой самый страшный упрек сестра.

– Да, платила, – признала я, – потому что мне отец квартиру не покупал, он купил ее тебе, и ты сама выбрала жить в ней здесь, в Дивногорске; учиться там, где училась; работать там, где работаешь; и мне вообще не приходит в голову тебя этим попрекать. Или ты думаешь, мама жалеет, что помогала мне деньгами, пока я училась, и что теперь я делаю то, что мне интересно, а не то, что ненавижу? Думаю, все-таки она за меня рада.

– И ты ей хочешь отплатить тем, что подсунешь стихи отца? – Сестре удается взять себя в руки, и тон снова становится ехидным.

– Это вообще не связанные друг с другом вещи, – отвечаю я.

– Ты эгоистка! И всегда такой была!

– На это я даже реагировать не буду.

– Зачем ты вообще приехала? Проверить, не изменились ли мы случайно со временем?

– Вообще-то ты сама меня позвала.

– Вообще-то я звала тебя на похороны, а ты на них опоздала, – передразнила меня сестра.

– Да срать мне на эти похороны, я к маме приехала. Пока отец здесь околачивался, я не хотела приезжать.

Сестра ушла, посоветовав мне на прощание «хоть раз подумать о ком-то, кроме себя». Я прислушалась к ее совету и подумала о ней. Из-за нее отец переехал в комнату в общежитии, а она стала жить в собственной квартире – интересно, о ком она тогда думала, если не о себе? В общем-то, мне было плевать, я не собиралась жалеть отца, наверняка у него были какие-то свои, скорее всего малоприятные, причины поступить так. Я уже успела заметить, что каждый раз, когда мне становилось жалко отца, он делал что-то такое, после чего за свою жалость мне становилось стыдно. Прощение – это выбор, а жалость – это привычка, не всегда полезная.

Я не заметила, как стемнело. Выключатель в прихожей, в шкафу, так что добраться до него не так просто. Я не стала включать свет и пошла по темному коридору на звук телевизора.

Мама сидела напротив него на стуле, я плюхнулась на диван, стоявший сбоку, лицом к окну, чтобы смотреть на темные силуэты гор. Мама отметила мой приход быстрым взглядом и снова уставилась в экран. Лампу в комнате мы не включали, поэтому мамино лицо сияло в темноте телевизионным светом.

Я вспомнила, как в детстве часто приходила к ней в таких же сумерках и говорила, что у меня «болит душа». Откуда я взяла эту слишком взрослую и сентиментальную фразу, можно только догадываться. Может, из какого-то сериала, который мама смотрела в то время, хотя тогда на телевизор она практически не обращала внимания.

В мою душу мама не очень верила, поэтому подробно расспрашивала про голову и про живот и, не найдя у меня никакого больного места, приходила к выводу, что мне надо чем-нибудь заняться, чтобы не выдумывать.

Сейчас мне понятно, что болью души была тоска и я жалась к матери, чтобы с кем-то ее разделить. И мама бы с радостью разделила ее со мной, если бы знала, что такое эта тоска, если бы ее вообще можно было назвать по имени.

В мой желаемый диалог с матерью влез более реальный диалог из телевизора:

– Я правда очень хотела ребенка, а он все время говорил «потом», «не время»…

– Светлана, но у нас есть еще целых двенадцать часов на забор спермы.

– Знаете, он уже пять лет со мной не спал.

– Тем не менее перед смертью он просил позвонить именно вам, хотя она тоже была рядом.

«Мама смотрит сериал про забор спермы у покойника», – подумала я и спросила:

– Интересно?

– Да нет, – ответила мать.

– Зачем тогда смотришь?

– Ну вот привыкла так: после новостей смотрю сериал.

– Может, тогда чай попьем, раз тебе все равно неинтересно? – предложила я.

– Давай, – согласилась мать.

Чай пили молча. У меня тоже были истории про сперму покойника, но, в отличие от телевизионных, маму бы они только расстроили.

<p>Маленькие вещи</p>

Маме блокнот я так и не показала. Не столько из опасения расстроить ее, сколько из страха услышать в ответ: «Ну такой вот человек, не обращай внимания».

После вчерашней ссоры сестра мне больше не звонила, ключи от квартиры отца она не забрала, и я решила воспользоваться этим. Чувствовала я себя мерзко, как будто не завершила какое-то важное дело и теперь оно скреблось где-то на краю сознания, не давая сосредоточиться ни на чем другом.