– Ну какой же я убийца? – издеваясь, спросил он. – Кого я, по-твоему, убил?

– Ты убил кота!

– Кота? Не смеши, – кривясь, ответил отец.

– Перестаньте, – вклинилась мать. Ее «перестаньте» звучало как «Ну хорошо же сидели, зачем все портить?».

– Мама, он убил нашего кота, а ты опять впустила его? – Мне хотелось заплакать, но я не могла себе этого позволить, только не при нем. Ответила мне совсем не мать.

– С чего бы ей меня не пускать? Я – ваш отец.

– Ты мне не отец. Ты – живодер и убийца.

Отец снова рассмеялся, слова «живодер» и «убийца» его явно не оскорбляли. А мне очень хотелось его оскорбить, сказав что-то, что пробило бы эту самодовольную броню, вывести его из себя, заставить показать свое настоящее лицо сейчас, когда мне уже не десять лет, а двадцать. Сейчас я сама бы могла ему наподдать, и, даже если это было не так, в тот момент я в это свято верила.

– Ты – не мужчина, – выдала я наконец самое страшное оскорбление. В любой другой ситуации я бы такое говорить не стала как минимум потому, что непонятно, как слова «не мужчина» вообще могут кого-то оскорбить. Но для отца это было самым страшным ругательством, потому что если ты не мужчина, то кто же ты тогда? Кто там на другой стороне этой дихотомии?

– Ты сраная трусливая баба! – закричала я. – Только трусливые бабы бьют тех, кто слабее их! Мужчины так не делают!

Мне стало стыдно за то, что я сказала, потому что эти слова были противоположны моим убеждениям, но зато они вызвали нужный эффект. Отец взбесился. То, что он не мужчина, а баба, оскорбляло его гораздо больше, чем «убийца» и «живодер».

– Ах ты, тварь! – зашипел он и, выскочив из-за стола, двинулся на меня.

– Папа! – закричала сестра.

– Не трогай ее! – попыталась остановить его мать.

Но отец уже шел на меня, держа в руке кружку чая, которую я вообще не заметила, потому что смотрела только на его настоящее, ничем не прикрытое лицо.

– Только тронь меня, – прямо как он, зашипела я и достала ключи из кармана, повернув их острой стороной вперед. – Я тебя потом в ментовке сгною, они там будут рады такому экспонату.

Отец подошел ко мне, так что нас разделяла какая-то пара шагов, мать крутилась рядом с ним и плакала.

– Успокойся, она не со зла, – причитала мать.

– Еще как со зла.

Отец замер. Было видно, как он хочет кинуться, ударить, все его тело вибрировало от ярости. Но что-то его сдержало: может быть, упоминание ненавистных ему ментов, а может быть, то, что взрослых, выросших женщин в этой квартире было больше. Поэтому он просто плеснул на меня чаем из кружки и, бормоча под нос какие-то угрозы, отошел вглубь кухни. Все, что я успела почувствовать, – что чай не был горячим, а значит, отец не смог в этот раз мне навредить.

Я вылетела из дома, куда зашла всего пятнадцать минут назад, и грустно и зло потопала обратно к автовокзалу, чтобы вернуться в Красноярск.

Окончив университет через два года, я уехала в Москву. Отец звонил примерно раз в месяц, чтобы напомнить о себе, я никогда не отвечала.

<p>«Может, вечно отдыхать»</p>

Я снова шла вниз, спускалась еще ближе к холодному Енисею. Больших расстояний в Дивногорске не существует, поэтому через пятнадцать минут я уже ковырялась ключом в замке комнаты отца. Когда он продавал свою старую квартиру, мама активно помогала ему искать новую. По ее мнению, он должен был переехать в однокомнатную в деревянном доме, но отцу не понравилось, что дом двухэтажный и из его окон не видно горы и Енисей. Отцу почему-то было очень важно видеть Енисей, поэтому он переехал в комнату в девятиэтажном общежитии, вид из которой его устраивал. Эта его причуда поразила мать больше, чем то, что он вообще решил пожертвовать своим жильем ради сестры.

Комната отца не была похожа на дом матери и уж тем более на квартиру сестры. Это было жуткое, совершенно неживое место, и первое, что оно сделало, – дохнуло на меня кислым, застоявшимся запахом.

Первое, что сделала я в ответ на такое приветствие, – не разуваясь, прошла к единственному окну и открыла его. Из окна на меня смотрели горы над Енисеем, они оказались неожиданно большими и близкими, как будто общежитие стояло прямо под ними.

Немного разбавив тяжелый спертый запах воздухом с улицы, я стала осматриваться. Комната была крошечная – наверное, метров пятнадцать. Казалось, что стены ее должны быть резиновыми, чтобы впустить всю ту мебель, которая здесь стояла. Наверняка очертания дивана, стола, тумбочки, шкафа и холодильника выпирают из стены соседней, такой же убогой комнаты, подумала я, и мне впервые за долгое время стало жалко отца.

Лет восемь назад, уже после нашей с ним окончательной ссоры, он звал меня в гости, говорил: «Приходи, посмотри, как живет отец». Он всегда говорил о себе так – в третьем лице.

Ну вот, я и пришла.

Пришла, уселась на его облезлый диван и начала плакать, сама не заметила как. Я шмыгала носом и захлебывалась, плакала отчаянно, как в детстве.

Не из-за смерти отца, а из-за его грустной, хуевой жизни. Потому что в таком месте невозможна была никакая другая жизнь.