Я его знала! Я видела его раньше. Не смогла бы сказать где, но точно знала, что это лицо с непомерно огромными глазами и широким лбом, эти украшенные цветами волосы я уже видела.

Кто?

Где?

Я должна была вспомнить.

Я должна была отнести подвеску Танаэ.

Я должна…

Лес расступился передо мной в тот самый миг, когда я прикоснулась к жемчужине.

Моя бутылка в океане

Глава 10

Из хижины мэра я выхожу последней, но до пансиона добираюсь первой. У меня нет ни малейшего желания похоронным шагом тащиться вместе с другими, пусть даже Янн и посоветовал нам идти гуськом. В крайнем случае — попарно, как школьники на прогулке. Эй, капитан, нас пять человек, это нечетное число! Жандармов что, считать не учат?

На несколько сотен метров опередив группу, поднимаюсь на террасу, где в тени бугенвиллей устроилась Танаэ. Она усадила По и Моану делать ожерелья из ракушек и зерен — пригодятся, когда надо будет встречать новых гостей в аэропорту Жака Бреля. Большая часть туристов проводит здесь всего несколько ночей, так что в месяц, получается, надо дарить до сотни ожерелий.

Мне тут же бросается в глаза, что не все на месте.

Моей подружки нет!

Перепугавшись, хватаю Танаэ за плечи:

— Где Майма?

Мое ожерелье из красных зерен, шурша, мотается по хлопковой рубашке. Танаэ от меня такого не ждала. Платье слегка соскальзывает, и она поспешно натягивает его на плечи, как будто ее лопатки боятся солнца. Я не обращаю на это внимания, я думаю только о Майме, я знаю, до какой степени она может быть непокорной, еще хуже меня.

Испуганный взгляд Танаэ только усиливает мое беспокойство. Ей тоже неизвестно, где девочка. Она дрожащим голосом извиняется. Как можно было ее удержать? Нельзя же накинуть ей на шею веревку, как Мири, Фетиа и Авае Нуи, трем лошадкам. Ей велишь сидеть дома, а она сбежит через окно.

— Ты… ты ее отпус…

Я не успеваю договорить, Танаэ не успевает разрыдаться, По и Моана замирают с иглой и провисшим ожерельем из зерен в руках. Кто-то, задыхаясь, кричит в саду:

— Клем!

Это голос Маймы! Я вздыхаю с облегчением. Похоже, моей маленькой беглянке есть что рассказать своей любимой наперснице. Я оборачиваюсь в тот момент, когда Майма влетает на террасу. Она останавливается и тревожно смотрит на Танаэ и на меня. Пытаюсь ее успокоить:

— Янн и твоя мама сейчас придут, дорогая моя, я здесь, что происходит?

Не знаю, где была Майма, но не мне ее воспитывать. Это сделает Янн, если захочет. Или Мари-Амбр, если вспомнит, что у нее есть дочь. Немного отдышавшись, девочка залпом рассказывает все. Про то, как она навестила Мартину в погребе под фаре, про человека, которого она прозвала Чарли Чаплин и который сбежал с черной жемчужиной, а потом повесил ее на шею тики, про жеребенка, который появился из леса и поскакал к своей матери в ту самую секунду, когда она забирала украшение…

— Это точно она, — с гордостью заявляет Майма, закончив рассказ, — это жемчужина Титины. — И кладет ее на ладонь Танаэ:

— Вот, вернешь ей.

Танаэ вешает жемчужину на тот же гвоздь, на котором держится портрет Жака и Мэддли.

— Ты его знаешь, этого Чарли? — прибавляет Майма, обращаясь к хозяйке пансиона. — Он вел себя как дома. Что он здесь делал?

Майма быстро описывает островитянина — с его тростью, усами, как у старого кота, бараньими кудрями и походкой пингвина. По и Моана, улыбнувшись, снова принимаются нанизывать ракушки. Танаэ пытается связать концы ожерелья.

— Его звать Пито, — рассеянно отвечает она. — Не Чарли. Он садовник, ухаживает за деревьями и цветами в пансионе. Это он помог мне отнести Мартину в подвал.

Майма взрывается. Вижу, что у нее руки так и чешутся сбросить со стола коробочки, чтобы разноцветные ракушки посыпались дождем.

— А пока он нес тело Титины, сообразил, что висюлька стоит целое состояние, и потом вернулся в запретное место, чтобы ее украсть. Понимаешь, Танаэ?

Я внимательно слежу за вспышкой Маймы и за реакцией Танаэ. Меня с самого начала занимает эта история с черной жемчужиной — почти так же, как вытатуированный Эната или исчезновение Пьер-Ива.

Танаэ слишком резко дергает леску, соединяя ожерелье, оборванные концы остаются у нее в руках, ракушки слетают с прозрачной нити роем внезапно оживших пришпиленных насекомых.

— Майма, занимайся своими делами!

Ответ не допускает дальнейших обсуждений. Танаэ хватает метлу, ту самую, которой она обычно гоняет Гастона, Оскара и других петухов. Я мысленно ставлю на то, что Майма на этом не успокоится… но конец разговору кладет мужской голос.

Входит Янн, за ним все остальные. Мари-Амбр, едва взглянув на дочь, устремляется к кухонному холодильнику за пивом. Танаэ, продолжая подметать, искоса посматривает на Майму.

Я понимаю.

Молчаливая сделка.

Ты мне — я тебе.

Танаэ ничего не скажет о том, что Майма прогулялась к тики, девочку не накажут, а она позабудет об этой истории с украшением. Впрочем, никто и не замечает жемчужину, так и висящую над портретом, только Жак и Мэддли косятся на нее из рамки.