Читаем Побратимы полностью

Все догадываются, что Белко имеет в виду договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Чехословакией, весть о заключении которого радио принесло еще в декабре. И партизанский круг снова взрывается бурей одобрительных выкриков, звонких рукоплесканий.

Вот встал Петр Романович Ямпольский. Он говорит о том, как все мы радуемся сближению народов, которое проявилось и в договоре с Чехословакией. Потом секретарь обкома говорит о способности советского человека по государственному оценивать события и свою роль в них, о том, что живет наш боец и воюет с мыслью не о себе, а о народе, о государстве.

Да. Прав Петр Романович. Слушает ли партизан сводку, беседует ли с новичком, прилетевшим с Большой земли, обсуждает ли боевые дела, мысль, забота у него всегда одна: Родина. Ее судьба. Ее сегодняшний день. Ее будущее.

— И важно еще, друзья, — продолжает свою речь Ямпольский, — что словацкий солдат видит не одну свою Словакию. Он видит союз двух стран. Общность, силу этой общности, силу двухсот четырех миллионов. Как много смысла заключено в этих его словах! Русский Октябрь семнадцатого года и чехословацкий Октябрь восемнадцатого. А вот эти его слова: «Мы советские стали, но мы и словаци остаемся» — и есть выражение истинного пролетарского интернационализма. И раз такая боль в сердцах при расставании, то, значит, крепко прикипели сердца наши. Да и как не сдружиться. Познакомились мы с вами, товарищи словаки, в беде. В камерах фашистских тюрем. В тайниках подполья. На трудных дорогах партизанской войны. Дружба наша скреплена кровью.

Ямпольский называет места боев, и перед мысленными взорами партизан встают бои в Зуе, где погибли Люда Крылова и Григорий Лохматов; операция на шоссе, где остались Павел Лилко и Николай Горной; Эски-Сарай, земля которого окроплена кровью Юрая Жака, бои за Колан-Баир, бурминская контратака, подвиг Шарова с его группой, подвиг Венделина Новака, Франтишека Шмида, Яна Новака.

— Вот в каких больших делах сложилась наша боевая дружба! Вот какой большой кровью скрепили ее! Разве же иссякнет когда-нибудь такая дружба?! Нет! Гореть вечно огню этой дружбы! Разгораться я разгораться!

К замечательным словам Белко Ямпольский добавляет еще, что договор, заключенный между Советским Союзом и Чехословацкой республикой, призван служить великому будущему наших народов.

— Мы с вами, дорогие словацкие друзья, еще вернемся к этому договору, — продолжает Ямпольский. — Добьем Гитлера. Смажем тавотом вот эти автоматы. И займемся великим нашим будущим. Верно я говорю, товарищи?

Сосняк разом выдыхает: «Верно!» и дрожит от рукоплесканий, а оратор, подняв руку, продолжает:

— И коль Иозеф тут обращался к документам, то разрешите и мне зачитать вам документ.

Из рук Саркисьяна он берет книгу партизанских приказов. Все по команде встают, и Ямпольский читает:

«Приказ по Центральной оперативной группе № 06 от 2 декабря 1943 года.

1. За смелые боевые действия, за дерзкое нападение на противника, проявление при этом смелости, товарищеской спаянности и причинение врагу ряда материальных ущербов, уничтожение 44 солдат и офицеров противника группе партизан-словаков от имени начальника Крымского штаба партизанского движения объявляю благодарность.

Командиру 1-й бригады на особо отличившихся партизан-словаков представить наградной материал»[98].

— Служим Советскому Звязу! — отвечают словаки. Книга возвращается к Саркисьяну, а мы с Петром Романовичем идем вдоль строя словаков, обмениваясь с каждым крепкими рукопожатиями.

Вечереет. Ярче горят костры. И, как обычно, завязывается задушевный разговор на неисчерпаемую солдатскую тему: «а, помнишь?!»

— Коля! А помнишь, как ты потерял бескозырку?

— А чо не помнить?

Тогда Медо был в разведке вдвоем с Клемпарским. Он ходил по домам в словацкой форме, выдавая себя за квартирмейстера, которому нужно разместить взвод связи. Сам же замечал: в каком доме, в какой комнате спят гитлеровцы.

Возвращаясь с задания, партизаны остановились на привал на опушке леса. Медо достал из-за пазухи матросскую бескозырку — подарок Васи Печеренко, и бережно положил ее рядом. Здесь в лесу он признавал только матросский головной убор. Партизаны соснули часок, потом, разбуженные каким-то шумом, поспешили в глубь леса. И надо же было случиться: Клемент забыл бескозырку, а вспомнил о ней только пройдя несколько километров, в Чабан-Сауте.

— Ладно, Коля! — стал успокаивать его Клемпарский. — Найдется другая.

Но Медо и слушать не хотел. Пришлось возвращаться и Клемпарскому: мало ли что могло случиться. Бескозырку доставали почти из окружения — под лесом появилась группа противника, но друзья не испугались.

— Я хочу вот что сказать, — встает Женя Островская. — Мы помним, конечно, не только смешные истории. У меня и, думаю, у Григория, навсегда останется в сердце память о том, как Войтех Якобчик и Штефа Малик спасли нам жизнь.

Островская напоминает о стычке с карателями районе Стреляного лагеря, и все мы соглашаемся: словаки спасли тогда Гузия и вконец измотанную Островскую.