Твердимир ничего не ответил, только скрестил руки на груди и уверенно кивнул головой. Однако по его напряжённой ауре я понял: он наконец “нащупал” то́, ради чего пришёл сюда и из-за чего до сих пор не уходил. Значит, скоро удовлетворит свои потребности, и след его простынет. Бедная Полеля. Счастливица Теона, видно, не понимала своего счастья, или же, мужчина, которого она предпочла Тристану, был не хуже Тристана, что кажется совсем уж невероятным: в жерле какого вулкана выковывают из стали таких мужей, как Тристан? Я ещё не знал, что Камчатка – то ещё жерло: и кузнец, и раскалённый металл, и форма одновременно.

<p>Глава 16</p><p>(то, о чём я не мог знать)</p><p>Тристан Диес</p>

Странные дома у этих странных русских, называющих себя нововерами лишь по причине своего верования в якобы свершившийся конец света – но вот вопрос: если конец света свершился, каким образом они все всё ещё живут на этом свете? Непонятные люди, дремучие в своих слепых вероисповеданиях, но одновременно есть в них какая-то замысловатая прелесть – может быть, секрет в их выносливости? Они настолько выносливы, что бьют себя сами, когда не имеют реального или вымышленного внешнего врага. Как это объяснить? У меня всего два варианта ответа на этот вопрос: либо они не способные к извлечению опыта из собственной истории дураки, либо их роковая гениальность родом из тех мест, которые “ни в сказках не сказать, ни пером описать”, то есть оттуда, куда даже злейшему врагу путь не укажешь, как выражается Ратибор. Или как говорит Добронрав о своей родине и своих чувствах к ней: “Любовь и ненависть в одной морёной бочке”.

Что я могу сказать о русских землях Павшего Мира, пройдя их вдоль, но пока ещё не поперёк: места – безусловно и необыкновенно красивые, а люди – безгранично непонятные, в диапазоне от уникальных бриллиантов до безликого щебня. Семья Чаровых – все бриллианты, как на подбор. Такую самобытность редко встретишь. Семья Вяземских более прозаичная, непонятно только, каким образом у них уродилась Отрада – может, приёмыш? Полюбопытствовал бы у Чаровых, да не хочу, чтобы случайно подумали, будто я могу интересоваться младшей Вяземской: во-первых, это не так, а во-вторых, не желаю даже нечаянно задевать светлые чувства Ратибора и Полели.

Дом Вяземских – изба – в пять раз больше дома Чаровых, под скромной крышей которого, с учётом меня, сейчас умещается на два человека больше, чем в этих нарядных “хоромах”, как подобные строения называет Белогор. Снаружи резиденция десницы князя украшена не только искусной резьбой по дереву, но и уникальной нововерской росписью, и даже завитушками из диковинно кованого металла. Внутри всё не менее великолепно: везде резные узоры, шедевральная роспись, рукодельные ковры, кружевные занавески, исключительные славянские украшения и странные побрякушки из цветного стекла, подвешенные под самым потолком. Во всём Замке я насчитал всего две дюжины столь же величественных изб, и хотя в других я не бывал, держу пари, только в этой на стене красуется растянутой шкура Чёрного Страха – того самого, которого я прикончил, случайно спасая Добронрава с Вяземским, и которого, в качестве трофея, присвоил себе последний.

Смотрины невесты, по сути своей, оказались незамысловатыми, особенно на фоне того, что накануне Вяземский обещал мне шик девятнадцатого века. По факту же, из девятнадцатого века я увидел только его мировоззрение, а всё остальное уже имело налёт привычной странности, существующей только здесь, в камчатском Замке, и нигде больше во всём мире. Единственное, что немного удивило: действительно богато убранный стол – таких сытных и вкусных яств я ещё в здешних краях не встречал.

Помимо меня и Вяземского, за “смотровым” ужином присутствовали: потенциальная невеста, её старшая сестра и домработница, снующая к столу и от стола с блюдами, которым буквально не было конца – и куда столько наготовлено, всего-то на четырёх человек?