«Посевная» комиссара и его комсомольцев-танкистов началась в конце июля 1942-го восточнее Тулы. И шла она почти непрерывно, — не выводили бригаду из боев ни осенью, ни зимой. Пока не получили приказ: встать заслоном на развилке дорог у деревни Пузачи.

Закончился бой — приказ выполнен, гитлеровцы не прошли. Около пяти тысяч их полегло из 13-тысячной группировки, рвавшейся на прорыв, остальные сдались в плен. Но радости у оставшихся в живых челябинцев не было. Столько товарищей погибло! Быть ли бригаде? Всем стало известно, что сгорела штабная машина, а там и документы, и знамя. А с потерей знамени ликвидируется воинская часть. Таков армейский закон.

И вдруг появился комиссар. Как всегда, в добром расположении духа: «Что носы повесили?» И начинает раздеваться, хотя и не жарко вроде. Сбросил шинель, расстегивает китель. А из-под него полыхнуло огнем. Вынес Захаренко из боя бригадное знамя, только обгорело немного.

Была пополнена, считай сформирована заново, комсомольская бригада и под бывалым своим знаменем пошла на запад. Но уже без комиссара Захаренко. Его снова послали готовиться «к весенней посевной». На этот раз в Свердловск. Он был назначен заместителем командира Уральского добровольческого танкового корпуса по политчасти.

И вот снова места, недалекие от памятных воронежских, где еще свежи братские могилы товарищей по 96-й комсомольской бригаде. Курская дуга. Уральский добровольческий получает боевое крещение, становится гвардейским.

Корпус был особым, и задачи перед ним ставились особые. В начале марта 1944-го уральцев бросили в прорыв под Ямполем. Начался героический рейд на Тернополь, Каменец-Подольский, Львов. Пограничная река Сан и — Польша. Только здесь, на Висле, дали передышку.

В январе 1945-го начался поход уральцев на Берлин сквозь непрерывные бои в Польше и самой Германии.

И вот уже война на исходе, последние фронтовые письма:

«Валя, первым пришел я в армию, последним уйду. Не жди меня, пока не закончится война, пока не прогремит последний выстрел».

Его не ждали до Победы, но он не вернулся и после нее. В начале Берлинской операции его ранило, но в госпитале он не остался. Он, прошедший войну от звонка до звонка, считал, что не имеет права не быть в Берлине. Захаренко не дошел до него считанные десятки километров, а до Победы — всего 20 дней…

Полковник Захаренко похоронен во Львове на Холме Славы. Здесь, среди своих, похоронили корпусного комиссара.

В городе Челябинске есть улица И. Ф. Захаренко. Здесь, в школе № 12, находится музей танкиста.

А. Моисеев

На днепровских кручах. В. Ф. Саблин.А. Моисеев

У каждого фронтовика на войне была своя главная река. У сержанта Саблина ею стал Днепр. Как и у расчета 82-миллиметровых минометов, которым он командовал. Как и у 958-го стрелкового полка, куда входил расчет. Как и у 299-й дивизии, куда входил полк, незадолго до того почетно именованной Харьковской.

Каждая речонка в зоне боевых действий берется на заметку как оборонительный рубеж, пройти который… Недаром командование так щедро на награды за форсирование. По заслугам! А тут — Днепр!

«Скорее Днепр потечет вспять, чем советский солдат встанет на его правобережных кручах», — объявили гитлеровцы. По своему обыкновению, гитлеровские стратеги дали днепровскому рубежу красивое название — «Голубой вал» — и все необходимое, чтобы погасить в днепровских водах огненный вал наступления русских, чтобы утопить в них наступающие армии.

Дали многое, и все же не было гитлеровцам времени оседлать как следует правобережье. На Курской дуге в июле они рассчитывали на победу и никак не ожидали, что уже в сентябре им придется отбиваться за Днепром. Время работало на них, и наши не могли дать им это время. Было принято решение — форсировать Днепр с ходу. Знали, будет это стоить немалой крови, но, если дать гитлеровцам время на укрепления, крови прольется еще больше.

Мы не знаем, о чем думал сержант Саблин, когда последней сентябрьской ночью оттолкнул свое утлое, из подручного материала, «плавсредство» от днепровского берега, только что ставшего своим, — к чужому берегу, который предстояло сделать своим, — к берегу, сделавшему его героем. О чем думал той ночью сержант Саблин? В звездный наш, смертный час вспоминаем мы прожитое, родных и близких. И он вспоминал, наверное, родной свой поселок, один из многих, что выросли в начале века вокруг станции Челябинск. Где залихватские паровозные гудки привычны с детства, как петушиное горланье. Где у каждого мальчишки нет иного желания, как встать на правое крыло локомотива. Где все взрослые — в черных бушлатах и картузах железнодорожного ведомства.