Читаем По следу Каина полностью

Вскоре это подтвердилось: не минуло недели, а Матвей Спиридонович безоговорочно был избран старшиной среди могильщиков, а затем прилетела и первая ласточка другого обещания – заявился юркий Прыщевский, которого пристроили к нему в помощники. В работе тот особенно не пластался, но пользовался особым расположением кладбищенского начальства; во все мелочи вникал, во всех разборках, кои возникали порой, участвовал и без шума их гасил, незаметно во многих вопросах подменял бригадира, но делал это аккуратно, с подобострастием, как положено. Князеву по первой это не нравилось, он привык верховодить сам, но, приглядываясь к новичку, отметил, что тот выгоды не имел, во всём ссылался на его бригадирские распоряжения и, поднимая таким образом его авторитет и возвеличивая не брезгуя мелочами, требовал, чтобы главного могильщика называли по имени и отчеству. Это вошло в правило и всей их деятельности, а также всему их печальному коллективу придало какой-то особой степенности. Люди бездомные и бессемейные, без роду и племени изменились и внешне, небрежности в одеждах, шалопайства в поступках не наблюдалось, мало-помалу перевелось и запойное пьянство. Прыщевский, хотя и получивший на первых порах за глаза кличку Прыщ, не обладая статью, зычным голосом и силой, нашёл для могильщиков какие-то свои, особенные рычаги управления. А однажды, подавая тайные знаки, доставил от Викентия Игнатьевича известие об обещанном приработке. Товар оказался диковинного свойства и назначения: древние иконы, которые следовало сбыть заинтересованным лицам. Лица были обозначены у Прыща в особом списке, а премиальные оказались такими, что у Князева с непривычки заныли уцелевшие от всех невзгод редкие зубы. Прыщ, хотя и выглядел довольно гнусным типом, дело своё знал, как и место, лишнего от приработка под себя не грёб, продолжал слушаться его во всём и дороги не перебегал, а после второй или третьей удачной вылазки с иконами и церковным антиквариатом Дзикановский назначил Князеву встречу на квартире у своего сына, познакомив их и дав понять, что в дальнейшем тот будет представлять его интересы. Сам же он по причине других, более важных дел станет вникать в их проблемы лишь при исключительных обстоятельствах. Аркадий Викентьевич оказался совершенно другим человеком: высокомерен, с Князевым общался, цедя слова через губу, и всем своим видом подчёркивал разницу между собой и могильщиками. По этой или по другой незаметно накапливавшейся неприязни друг к другу, Князев постепенно перестал лично видеться с сыном Дзикановского, перепоручив эту неприятную процедуру своему помощнику. Тот с пониманием воспринял оказанное доверие, однако как-то подле него объявился одноглазый Жучок. Представляя его, Прыщ намекнул, что этот шустрый шкет рекомендован хозяином с просьбой пристроить его к оказиям с антиквариатом – расширялось, мол, число потребителей. Жучок поселился вместе со всеми в землянке, хотя в основных занятиях могильщиков участия не принимал, был на побегушках у Прыщевского. Новенький трудно вписывался в коллектив по причине своей невероятной наглости, за что от братвы не раз получал взбучку, но Князев не противился его внедрению – приработок на иконах заметно вырос. И всё же, принимая в выходной по чтимому исстари ритуалу положенное спиртное и погружаясь в тёплую безмятежную благость, он всё чаще и чаще тревожился загадкой: чем же обязан он Викентию Игнатьевичу свалившимися на него деньгами и заботами, когда настанет час расплаты? То, что это наступит, он не сомневался; за время короткого знакомства с бывшим чекистом воришка Щука уже тогда глубоко уяснил для себя: немногословный и мудрый этот человек ничего без собственной корысти не затевает, подарков не преподносит. Приглашая в компанию теперь уже обоих своих помощников, Князев подливал им из своих запасов, осторожно заводил беседы вокруг да около, аккуратно приближаясь к теме, и однажды, перебрав, Жучок проговорился. Услышанное лишь подтвердило мелькнувшую уже раньше в сознании самого Князева догадку: Викентий Игнатьевич не утратил и не унял страсть, терзавшую его в далёком девятнадцатом году. То неуёмное желание, словно коварная змея, иссасывало его душу и поныне: бывший чекист грезил отыскать тот чудодейственный крест, который жаждал узреть в безвестной могиле у монастыря на груди убитого священника. Князев пробовал разведать больше, но запас знаний и Жучка, и Прыща оказался куц; крест, по их словам, обладал чуть ли ни волшебной силой возвращать здоровье, беречь от несчастий, спасать от напастей, врагов и сглаза, прочими свойствами обладал, про которые опьяневшие собутыльники мололи такую чушь, что Князев задыхался в гневе от большого желания отдубасить обоих врунов и отправлял их спать.