Читаем По чуть-чуть… полностью

Он подвел меня к лежащему верблюду, обнимая за талию, чтобы я не сбежал, а когда я дал ему десять фунтов, он поднял меня на руки и посадил в седло. Я никак этого от него не ожидал. Я вешу восемьдесят пять, а он, ну максимум пятьдесят, но он меня поднял. Видимо, за пятнадцать фунтов он мог бы поднять и меня, и Арсения, а за двадцать и верблюда тоже. То, куда он меня усадил, не было седлом в истинном понимании этого слова. Это был стул или скорее даже кресло. Как оно держалось на горбе этого животного, я понятия не имею. Или было прибито к нему, или он с ним родился. Горб у этого животного был один. Второй, вероятно, отсох или отвалился от жары. Я тут же подумал, что если бы горбов было два, а Арсений согласился бы залезть сюда со мной, то сейчас мы бы сидели друг за другом, как велосипедисты на толстом вонючем тандеме. Кресло было пыльное и старое, как верблюд, и над ним возвышался такой же старый в прошлом зонт от солнца. От древности само покрытие зонта высохло и превратилось в прах, остались только высокая стойка и растопыренные вокруг металлические прутики, на которых раньше, видимо, и держалось само покрытие. Прутики мало защищали от солнца, но если бы их не было, я бы сгорел до костей. Так, по крайней мере, уверял погонщик, требуя за зонт еще два фунта. Я дал, чтобы не сгореть.

В ту же минуту в Египте случилось жуткое землетрясение, силой, как минимум, восемь балов по шкале Рихтера. Кто этот Рихтер, я не знаю, но тряхануло здорово. Сначала меня бросило назад и я влип в спинку кресла. Затем с еще большей силой вперед, и если бы я не вцепился в подлокотники, меня бы выбросило к чёртовой матери. Затем меня вдавило в сидение и так шарахнуло вверх-вниз, что хрустнул позвоночник.

Когда пыль рассеялась, я понял что это было. Это было не землетрясение. Это встал верблюд.

Я выдохнул и огляделся. Всё было, как и тысячелетия назад. Слепило солнце, в белом мареве до горизонта лежала пустыня, могучие пирамиды упирались в бездонные небеса остриём своих вершин, и сфинкс, как и прежде, мёртво всматривался слепыми глазницами в неведомое. Всё было, как всегда, только теперь ещё я торчал тут посреди пустыни на трехметровой высоте, с выпученными глазами, белыми кончиками пальцев, вцепившихся в ручки кресла и с фотоаппаратом на шее.

Прошло минуты две, потом ещё пять... Потом десять. Я всё еще сидел на верблюде, боясь пошевелиться. Наука утверждает, что чем выше, тем становиться все холоднее и холоднее. Враньё! На высоте пекло так же, как внизу. Я задыхался от жары, я хотел пить, и с меня текло ручьем по спине, по ногам, по ботинкам и по верблюду. Кроме всего, судя по звуку, это животное справило нужду, что аромата пейзажу не прибавило. Я получил удовольствие фунтов на сто, а заплатил всего десять, и было как-то неудобно злоупотреблять добротой этого несчастного старика-погонщика.

Короче, я решил, что с меня хватит. Я глянул вниз, его не было внизу. Я посмотрел направо, потом налево... Его не было. Я извернулся в кресле, вывернул шею и посмотрел назад. Его не было и там. Его вообще нигде не было.

Верблюда это не волновало совершенно. Его вообще ничего не волновало. Он мог бы так стоять вечность, до скончания пирамид. Голова его была так же поднята, и он так же жевал свою жвачку. Я готов был перегрызть ему горб, в котором он хранит запасы воды и нырнуть туда с головой.

Явился погонщик. Он улыбался и ел мороженое. У меня потемнело в глазах.

Погонщик задрал голову и спросил по-русски:

– Будете слезать или еще посидите?

– Будем слезать. – Меня от жары даже не удивило, что он говорит на русском языке. Я решил, что мне показалось.

– Тогда с Вас ещё пятьдесят фунтов.

– Я же дал десять. Вы же сами сказали десять!

– Десять, чтобы влезть и ещё пятьдесят, чтобы слезть обратно.

– Вот хрен тебе!

– Тогда будем сидеть.

Он сел на песок, выбросил остатки мороженого, достал пластиковую бутылку и стал пить из горлышка, проливая воду на бороду и грудь.

Я готов был разорвать его на части. Я понимал, что меня надули, как мальчишку, а чтобы ответить, надо было спуститься вниз. Но, как говорили мои предки, «Об спуститься не могло быть и речи!». Спрыгнуть я не мог, я бы переломал себе ноги. Можно было ползти по горбу на шею верблюда, а затем, повиснув на руках, соскочить вниз. Можно было соскользнуть по горбу назад, головой вперед, а потом, уцепившись за его хвост, повиснуть на нём и спрыгнуть. Но, во-первых, для этого, как минимум, надо было родиться в цирке, прямо на манеже и всю жизнь провести на свободно натянутой проволоке без страховки. А во-вторых, я вдруг подумал, что когда я уже буду висеть на его хвосте, он вдруг опять опростается, и отказался от этого варианта категорически.

На всякие там: «Тпру!», «Лежать!», «Сидеть!», «К ноге, падаль!», «Убью, сука старая!» – верблюд не реагировал совершенно. Он не понимал ни русского, ни английского. Мат он не понимал тоже.