Читаем Пляска Бледных полностью

Лекс утверждал, что она уже состоялась: народ, если и связан со страной, то лишь в моменты мятежа, в остальном — всё в руках свободной воли, каждый делает, что хочет, и единственное, что объединяет страну до сих пор — это всё те же идеи былого, общая валюта и суто территориальные границы. В остальном у руля стоят разные предприниматели со своим личным бизнесом, независимые общества по интересам, и каждый ведёт свою собственную линию.

Это ли перемены, которых так ждали в своё время? Кто знает.

Их ждали — и они свершились, а результат — ну, он просто есть, не больше, не меньше.

Солдат вздохнул, снова покачал головой. Грустил ли он? Вряд ли. Скорее — общая меланхолия.

Вернувшись к остальным, он занял своё место у дивана и пнул Лекса, попросив сменить пластинку.

— Для нашего фюрера, — засмеялся парень, понимая друга с полуслова — и из колонок зазвучали скрипучие ноты фортепиано. А за ними — нежный, низкий голос Марлен Дитрих.

Клаус кивнул, принял трубку кальяна, откинувшись на угол дивана, пыхнул кисло-сладким виноградным дымом. Да, это — колыбельная для души. Песня, от которой всегда на глаза наворачивались слёзы, которая веяла давней, казалось, уже захоронённой памятью.

Слушая эту балладу, он вспоминал Руслану — девушку, которая ему нравилась ещё в годы студенчества. Она поступила в ХПИ, изучала немецкий, думала уехать в Германию. Целеустремлённая, уверенная. Короткая стрижка, аккуратный деловой костюм. Ещё вчерашняя школьница — а уже статная женщина, знающая, чего хочет от жизни. Какое-то время они даже встречались. Немыслимая пара: он — простой парень с улицы, из неспокойного района, где ты — или реальный пацан, или хрен собачий. Она — мастистая, ухоженная, юная и романтичная. В нём она увидела, прежде всего, крепкого молчаливого качка, в меру серьёзного, в меру — в его меру, — умного, смышлёного. Играла с ним. Её забавлял их союз, хотя, оба прекрасно понимали, что будущего у них нет.

Яна на её фоне тогда казалась совсем загнанной, забитой серой мышкой: недавно выпустилась из детдома, тихая, смирная. Выживала, как могла, на стипендию, едва сводила концы с концами. Совсем не ровня Руслане. И что же теперь? Где сейчас эта «немка»?

А Королева — здесь, вместе с ним и вопреки всему, и именно с ней он по-настоящему счастлив.

Тосковал ли он по Руслане? Едва ли. Была и прошла вместе с прошлой жизнью, оставив по себе меланхолию юности. Потом была Соламит, что ныне спала с Королевой. А потом и она сама, перед армией. Другая, другая, чем сейчас.

Не осталось в ней ни отчаянья, ни боли, но — свобода и радость, странная, но яркая любовь. За этой женщиной он пройдёт до конца.

Потянувшись, Клаус зевнул, тяжело поднялся, направляясь в спальню: он уже выдыхался, за день было много событий, много новых людей.

Можно отдохнуть. Завтра обещали дождливый день — самое время для прогулки.

Остальные тоже медленно расползались по спальным местам — кто на диване, кто на ковре, кто — в кухне на коврике: каждому найдётся место по вере его.

Так и уснули, отдаваясь чарам ночи и мерной мелодии трамвайных колёс, что возвращаются в своё депо, и лишь одинокий скрипач, что стоял изваянием в лике полной луны был их стражем, хранил их покой.

В своих снах они слышали пение забытой скрипки, что сливалась с симфонией синей мантии тёмных небес, озарённых мириадами блеклых огней — звёзд, затуманенных ликом города.

Скрипач играл, играл тихо, чтоб слышали лишь те, кто мог, кто умел и хотел услышать, и вёл, вёл свою колыбельную кровавых слёз на балу бледных теней, что окружают его, следуют за ним всю жизнь — и нет им ни конца, ни края.

Они вторят его трелям своим покойницким хором, тянут руки в надежде обрести свет — и сияют в собственной тьме, в собственном счастье.

И так — до рассвета, до новой зари, которая не заставила себя ждать.

***

Клаус проснулся с первыми лучами солнца. Остальные всё ещё дремали, в основном: кто где упал.

Небо хмурилось, а утро — давило серостью.

Хорошее утро, предвещавшее дождь, что хоть немного разбавит жару.

Потянулся, зевнул, расправляя плечи. Поднялся, осматриваясь. Кальян уже давно выдохся, а уголь истлел. Вокруг него лежали тела — уже не живые, но ещё не достаточно мёртвые. Скоро восстанут, с заходом солнца.

Хотелось курить.

В квартире Армана оказалось много разных принадлежностей для курения, в числе прочего — множество сортов табака на любой цвет и вкус, несколько трубок. Были и сладости, была и выпивка. Клаус остановился на кофе и классическом табаке.

Заварив себе обычный растворимый, но от того не менее бодрящий напиток и набив чашу трубки, он пробрался к балкону. Дверь заставлена всяким хламом из поломанных клавиатур, неисправных системных блоков и старых мониторов — настоящая свалка для ценителей истинного металла.

На балконе картина ещё милее: старое кресло в одном конце и куча всякого старья, над которым возвышался трофейный череп лося, с раскидистыми рогами, служащими вешалкой для белья.

Закинув ногу за ногу, Клаус курил, попивая кофе, приветствуя утро доброй улыбкой и синей дымкой, слушая собачий лай и пьяную ругань под окнами.