Читаем Пленницы судьбы полностью

«Она была предметом моей первой привязанности, — писала много лет спустя о Софье Ивановне смолянка Глафира Алымова-Ржевская. — Никто впоследствии не мог мне заменить ее, она служила мне матерью, руководительницей, другом, была покровительницею и благодетельницею. Любить, почитать и уважать ее было для меня необходимостью. Мое чувство в ту пору походило на сильную страсть: я бы отказалась от пищи ради ее ласок... Иногда мы старались рассердить ее, чтобы потом просить у нее прощения, — так трогательно умела она прощать, возвращая свое расположение виновным». Алымова пишет далее, что она была особой любимицей у Софьи Ивановны. Но именно так думала каждая из ее выпускниц, обожавших свою директрису! А в каждом выпуске было по пятьдесят — шестьдесят смолянок — и так тридцать лет ее директорства! Князь Иван Долгорукий был дважды женат на смолянках разных выпусков и писал, что «привык слышать произношение ее имени с необыкновенным благоговением».

И вот Делафон стала директрисой Смольного института. Что же отличало Софью Ивановну? Основное — она любила своих воспитанниц. Добрая, ласковая, умная, веселая, она входила в их жизнь в то время, когда они, обделенные в своих многодетных и бедных семьях теплом и лаской, особенно нуждались в этом. А тут, в Смольном, их не били, не отбрасывали с дороги как несчастных котят, а кормили, ласкали, ими здесь занимались. Софья жила в самом монастыре, вместе с детьми. В свободное от уроков время девочки гурьбой ходили за ней по коридорам, сидели в ее кабинете, читали или тихо играли, чтобы не мешать Софье Ивановне заниматься бумагами, ждали, когда она поиграет с ними. Уловив минутку, один на один, они доверяли ей свои детские тайны.

Потом девочки становились девушками, выпархивали из теплого гнезда Смольного, попадали ко двору, выходили замуж, заводили детей, но не прерывали с Делафон почти родственной связи. Известно, что плохой учитель быстро забывается, а любимого учителя вспоминают и посещают всю жизнь! Так было и с Делафон. Смолянки часто приезжали, привозили к ней — на одобрение — своих женихов, а потом новорожденных детей, ее слово и совет были непререкаемы для повзрослевших учениц. А когда жизнь смолянок не складывалась, они ехали не к родителям, а к Делафон, которую, с легкой руки императрицы Марии Федоровны называли «notre bonne vieille maman» («наша добрая старая мама»), В родном Смольном их ждала комната, постель, еда и доброе отношение. И навсегда, до гробовой доски, с ними были воспоминания чудесных детских лет, проведенных здесь: «Прелестные воспоминания! Счастливые времена! Приют невинности и мира! Вы были для меня источником самых чистых наслаждений!» (Алымова). Да, чересчур возвышенно, но несомненно искренне.

Одна из фрейлин императрицы Екатерины II выходила замуж, и свадьба состоялась при дворе. Страшным огорчением для невесты было то, что милую Софью Ивановну ко двору не допустили — оказывается, у нее не было придворного чина. Это неудивительно, ведь она ничего и никогда для себя не просила, была скромна, честна, а поэтому бедна. Да и что можно еще рассказать о личной жизни старой директрисы? Вся ее жизнь — в сиюминутных школьных заботах, а вся ее история — в историях (часто трогательных или забавных) выпусков смолянок. Не верьте пошлым рассказам о «шестидесяти курах, набитых дурах», о том, что смолянки, переполненные бесполезной ученостью, не знали жизни и в саду искали деревья, чтобы сорвать с них булку. Дур и дураков везде достаточно, но точно известно, что выпускницы Смольного заметно превосходили по своему развитию девушек, получивших традиционное домашнее образование. Они, как и мечтал основатель института Бецкой, становились прекрасными матерями будущих граждан России.

И все-таки Павел I в 1796 году, уже после смерти Екатерины, исправил несправедливость — пожаловал Делафон в статс-дамы, а вскоре удостоил ордена Святой Екатерины. Все это стало возможно благодаря императрице Марии Федоровне, которая, став государыней, патронировала Смольный и по достоинству оценила заслуги Софии Ивановны, Софья Ивановна заслужила награду, но так и не надела через плечо алую орденскую ленту — она тяжко болела и вскоре умерла, прожив восемьдесят лет и более тридцати из них посвятив Смольному...

Троцкий вспоминал, что в горячечные октябрьские дни 1917 года в Смольном он видел, как Ленин, прервав разговор (все о власти, о власти!), подошел к окну и остановился в недоумении — в осеннем саду бегали и смеялись девочки, одетые в одинаковые пальтишки. «Это что такое?» — с удивлением спросил вождь. Ему ответили, что Смольный институт еще работает, но скоро его уберут из «штаба революции». Так неожиданно столкнулись лицом к лицу два несоединимых мира, две цивилизации, и одна из них была обречена на гибель. Я всегда думаю об этом, когда иду по улице Пролетарской диктатуры — мало кто знает, что она называлась Лафоновской улицей: в память о скромной женщине в неизменном чепчике, без которой русская культура была бы гораздо беднее...