Читаем Пленницы судьбы полностью

Да, матушка Константина, вдовствующая императрица Мария Федоровна, была чрезмерна строга — долгие годы она не дозволяла сыну развестись с его супругой. Когда-то, в 1796 году, Екатерина II оженила юного Константина на кобурской принцессе Юлиане Генриетте Фредерике (в православии она стала Анной Федоровной). Судьба второго сына Павла Петровича и Марии Федоровны была определена Екатериной II еще до рождения мальчика в 1779 году. Государыня знала три вещи: что у Марии Федоровны непременно родится мальчик, что назовут его Константин и что, наконец, он будет императором Византийской империи. Это была эпоха ошеломительных успехов русского оружия в войне с турками, увлечения так называемым «Греческим проектом», который предполагал изгнание турок с Босфора, возрождение греческой Византийской империи. И Екатерина II полагала, что когда это произойдет, тут-то и понадобится принц на трон этой империи. А имя его, естественно, — Константин. Так звали основателя Византийской империи, Константинополя, таким же было имя последнего византийского императора Константина Палеолога, погибшего на развалинах своей столицы. И вот прошло триста лет, и все возродится. «Государыня увлекается!» — ворчал союзник Екатерины, австрийский император Иосиф II... И был прав. Тем не менее Константина решили воспитывать в греческом духе — кормилицей его стала гречанка и первые слова и колыбельные песни он услышал не русские, не немецкие, а греческие... Но все это Константину не пригодилось — греческие мечты Екатерины не осуществились, и поэтому было решено женить внука на европейской принцессе.

Жизнь молодых сразу же не заладилась: недаром Константина называли «Ouragan despote» (Деспотический вихрь), ибо бешеным нравом напоминал он своего отца Павла I. Он мучил не только кошек и собак, но так издевался над своей супругой, что она через три года (воспользовавшись тем, что супруг в 1799 году отправился в Италийский поход вместе с Суворовым) бежала от него к родителям в Германию и оттуда написала Константину письмо, в котором сообщала о невозможности жить с ним «по несходству характеров» и умоляла дать ей развод. Беспутный муж, уже утешившийся в объятиях иных дам, не возражал и сам хотел поскорее освободиться от Анны, но тут поперек дороги ему встала мать. Вдовствующая императрица Мария Федоровна считала, что Романовы живут у всех на виду и что они должны быть образцом благопристойности — посему никаких разводов в царской семье не будет! Прошло много лет. Возвращаясь после победы над Наполеоном в 1814 году из Парижа через Германию, Константин навестил супругу в Германии, просил ее вернуться в лоно семьи, но она вновь отказалась ехать с ним в Россию. Историк, великий князь Николай Михайлович, писавшей об этом, деликатно замечает: «Но великая княгиня отказалась наотрез, указав мужу на некоторые обстоятельства, удерживающие ее за границей навсегда». Что это за обстоятельства — тайна, но, зная человеческую природу, нетрудно догадаться, что четырнадцать лет быть соломенной вдовой Анну Федоровну не устраивало... Словом, Константин уехал с облегчением... Анна Федоровна жила себе в удовольствие сначала в Париже, потом — в Берне, там она и скончалась в 1860 году, пережив всех своих родных и друзей...

Константин приехал в Варшаву, где ему было велено императором и братом Александром I служить — командовать польской армией, и вскоре выписал туда свою давнюю любовницу актрису Фредерикс, от которой у него был сын. Но тут, в 1815 году, «средь шумного бала, случайно» цесаревич увидел девушку, в которую он сразу и навсегда влюбился.

Это была двадцатилетняя графиня Жанетта Грудзинская, одна из трех дочерей графа Антона Грудзинского. Она родилась в Познани в 1795 году, вместе с сестрами воспитывалась в Варшаве, во французском пансионе эмигрантки Воше. Главным воспитателем девочек был ученый аббат Малерб, давший ученицам «твердые религиозные убеждения». Потом Жанетта продолжила образование в Париже, в английском пансионе мисс Колине. Девушка была среднего роста, стройно сложена, с тонкими чертами лица, носик у нее был несколько вздернутый, «голубые глаза смотрели умно и ласково из-под длинных ресниц, а свежее лицо ее было окаймлено роскошными русыми локонами»... «Она не была красавица, — писал видевший ее князь П. Вяземский, — но была красивей всякой красавицы», ибо от нее веяло какой-то необыкновенной «нравственной свежестью и чистотой», и это завораживало каждого, кто видел ее. Она умела нравиться: «При замечательной простоте, изящество отражалось у нее во всем — и в движениях, и в походке, и в нарядах».