А потом пришел героический 1812 год. И так получилось, что дерзкий одиночный поступок Дуровой удачно совпал с тем необыкновенным патриотическим подъемом, который охватил русское общество, в том числе и женщин, в годину потрясений и испытаний. Нельзя сказать, что за Дуровой в армию двинулись женские легионы (кроме партизанки Василисы Кожиной никто из женщин на ум не приходит), но дух ее поступка стал понятен тысячам. Довелось Дуровой воевать и на Бородинском поле: «Адский день! Я едва не оглохла от дикого, неумолчного рева обеих артиллерий. Ружейные пули, которые свистали, визжали, шикали и, как град, осыпали нас, не обращали на себя ничьего внимания; даже и тех, кого ранили, а они не слыхали их: до них ли было нам! Эскадрон наш ходил несколько раз в атаку, чем я была недовольна: у меня не было перчаток, и руки мои так коченели от холодного ветра, что пальцы едва сгибаются... Хотя нет робости в душе моей и цвет лица моего ни разу не изменялся, я покойна, но обрадовалась бы, однако ж, если бы перестали сражаться». При этом Дурова накануне была ранена в ногу ядром — к счастью, оно задело ногу на излете, — и ходила с эскадроном в атаку с распухшей, почерневшей ногой. Эта болезненная рана, а также распря с начальством привели к тому, что она самовольно уехала из части и попросилась ординарцем к Кутузову, — поступок дерзкий, однако допустимый, — ведь за ее спиной стояли государь и страшный Аракчеев, который почему-то очень благоволил к Дуровой. Ротмистр Александров участвовал в заграничных походах русской армии, командовал эскадроном, с головой погружаясь в армейские хлопоты.

Тем временем отец героини продолжал настойчиво требовать возвращения блудной дочери, и в 1816 году она наконец вышла в отставку в чине штаб-ротмистра и приехала в родной Сарапул. Жить в такой глухой провинции Дуровой было невмоготу, она перебралась в город побольше — Елабугу. Там и жила до самой смерти в 1866 году. В Елабуге у Надежды Андреевны открылся писательский талант. Взяв за основу свой армейский дневник, она написала мемуары, которые с восторгом встретил сам Пушкин и начал публиковать отрывки в своем «Современнике». До сих пор эти «Записки» читаются с огромным удовольствием — настолько остроумен, трогателен и талантлив их автор. Воодушевленная похвалой Пушкина, доброй оценкой Белинского, успехом у читающей публики, Дурова засела за романы, повести, но они не были так удачны, как «Записки кавалерист-девицы».

Писательство не могло заменить ей войну. Это и понятно — так часто бывает с военными людьми, прошедшими горнило невероятных испытаний. Для них именно там — «давным-давно», на войне — и была настоящая жизнь с ее остротой и упоением боя. Там под свист пуль и ядер они испытывали бесценные и почти невозможные в мирной жизни чувства боевой дружбы, товарищества, совершали (и видели, как их совершают другие) подвиги самопожертвования во имя родины, товарищей и чести. Никогда более в жизни они не испытывали такого безумного, ошеломительного счастья победы над противником и своим страхом: «Земля застонала под копытами ретивых коней, ветер свистал в флюгерах пик наших; казалось, смерть со всеми ее ужасами неслась впереди фронта храбрых улан. Неприятель не вынес этого вида и, желая уйти, был догнан, разбит, рассеян и прогнан». Когда Дурова заканчивала записки, ей не было и сорока лет, предстояло прожить еще десятилетия, а она не просто грустила, а убивалась, как над курганом Алкида, над могилой прошлого, где осталась ее истинная жизнь: «Минувшее счастие! слава!.. опасности!.. шум! блеск!.. жизнь, кипящая деятельностию! Прощайте!»

Мирные годы для Дуровой стали отставкой, вынужденным бездельем, бессмысленной мышьей беготней. У нее были те странности, которые последователи доктора Фрейда оценят однозначно. Дурова ходила только в мужской одежде, не отзывалась на свое женское имя, но горожане запомнили не это, а необыкновенную доброту небогатой женщины к нищим, падшим людям, к бездомным кошкам и собакам и вообще ко всем живым существам: «...к собаке, которую возьму к себе из сожаления; даже к утке, курице, которую куплю для стола, мне тотчас сделается жаль употребить их на то, для чего куплены, и они живут у меня пока случайно куда-нибудь денутся». Только их, этих уток, кошек и собак, а не возлюбленное Отечество, она могла теперь по-настоящему защитить...

 Маргарита Тучкова: смерть и жизнь на Бородинском поле

С юных лет, входя в Военную галерею 1812 года Зимнего дворца, я испытываю невольное волнение, ибо оказываюсь в священном месте: со стен, из золоченых рам, на меня смотрит сколько мужественных, открытых, красивых лиц. Но одно лицо особенно привлекает мое внимание...