Читаем Плененная полностью

Повсюду книги. На стеллажах: поставленные в три-четыре ряда и рассованные как попало. На полу: сложенные кипами и валяющиеся беспорядочными кучами рассыпавшихся стопок. Я неторопливо кружу на месте, освещая их фонарем, и не сразу замечаю, что все книги в мягких обложках и одинаковой толщины – не больше сотни страниц каждая. Они совсем не похожи на большие гримуары в кожаных переплетах, с которыми я уже привыкла работать.

Я опускаюсь на колени, беру одну из книг и подношу к свету фонаря. Качество бумаги плохое, она дешевая и ветхая, вот-вот распадется. На обложке есть какая-то иллюстрация и текст, напечатанный крупным жирным шрифтом. Перед глазами почему-то все расплывается, и название становится неразборчивым. Я встряхиваю головой, промаргиваюсь и приближаю книгу к глазам. Бесполезно. Слова, будто под влиянием какого-то заклинания, перемешиваются и становятся нечитаемыми.

А вот иллюстрацию… я могу рассмотреть. Это высокая худая призрачная фигура в белом одеянии. Плечи сгорблены. Руки повисли плетями, ладонями вперед. Голова опущена, и длинные черные пряди падают на лицо, закрывая его черты.

Я внимательно рассматриваю рисунок. Он кажется таким знакомым. Если бы я только могла прочитать текст, то, верно, поняла бы, кто изображен на обложке, поняла бы, о ком написана эта книга. Но я не могу. Или не хочу. Сама уже не уверена.

Я кидаю книгу обратно в кучу. По комнате проходит волна шелеста. Все книжки подергиваются, шуршат страницами, шепчутся. А потом резко затихают. Меня бьет такая сильная дрожь, что фонарь трясется, отбрасывая странные тени. Я вновь побуждаю себя уйти. Выскочить за дверь и умчаться с этого этажа на верхние, освещенные светом звезд. «Уходи, пока еще можешь», – говорю я себе. Но назад не отступаю.

Наоборот, шагаю вперед. Закусив губу, нащупываю рукой дверь и закрываю ее за собой. Давление в воздухе возрастает десятикратно, и я в шоке застываю на месте. Кажется, голова вот-вот лопнет и мои мозги украсят собой книги вокруг. Мне дурно и мутно. Губу что-то щекочет. Коснувшись ее, я пачкаю палец кровью.

Я вытираю кровь о юбку и заставляю себя пройти вглубь хранилища. Иду я прямо по книгам. Избежать этого не получается, поскольку ими практически устелен весь пол и заставлены неровными стопками стены. К большинству книг в библиотеке Веспры, даже к самым старым, потрепанным и рассыпающимся томам, библиотекари относятся чрезвычайно бережно, как к величайшим сокровищам. Их всегда тщательно закрывают и заботливо расставляют на полках ровными рядами. Здесь все по-другому. Книги лежат как попало, будто их небрежно швыряли сюда охапками. Часть валяется открытой, с порванными или почти оторванными страницами, поврежденными корешками и измятыми обложками. Библиотекарь во мне ярится на столь неуважительное отношение пусть и к дешевым книгам в мягких обложках.

На постаменте в центре хранилища лежит в ожидании огромный гримуар. Он разительно отличается от остальных собранных здесь книг. Большой черный том удерживают закрытым кожаные ремни с серебряными застежками в форме голов демона. Грубые страницы бугрятся меж кожаных пут. Один этот том вместил бы с сотню разбросанных тут маленьких книг.

Давление исходит от этого гримуара, я в этом уверена.

Я подхожу ближе. Под черной обложкой чувствуется энергия. Гримуар жив, а окружающие его книжки в мягких обложках мертвы. Чудится, будто последние – жертвенные трупы, устилающие пол у алтаря прожорливого бога, и от этого ощущения становится жутко.

Постамент высок, и возле него стоит трехступенчатый табурет. Я смотрю на гримуар снизу, вытянув шею. Медлю.

Никто не знает, что я здесь.

Эта мысль точно удар по дых, за которым волной накатывает страх: я уязвима. Никто не знает, что я здесь. Случись что, меня хватятся не ранее чем через несколько часов, а потом еще дольше будут искать. Если вообще найдут.

Книги вокруг – эти давно почившие мертвецы, эта ветошь – снова волнуются и шепчутся. Я резко поворачиваю голову, и шепот обрывается. Мне он лишь чудится. Я это знаю.

Распрямив спину, поворачиваюсь к постаменту. Налившимися свинцом ногами забираюсь на ступеньки табурета. Ставлю фонарь на постамент рядом с книгой, благо для этого хватает места. Свет фонаря сквозь филигрань рисует на мертвых книгах и забитых полках абстрактные изящные узоры. Я хватаюсь за край постамента ладонями.

На границе зрения шевелится тьма.

«Он любит тебя…»

«…ты ведь знаешь…»

Я содрогаюсь.

– Кто ты?

Ответа нет, и я протягиваю руку к серебряным застежкам. Их три. Я расстегиваю их одну за другой. Энергия внутри гримуара взбудораживается и кипит, однако сама книга остается неподвижной. Да и выглядит она крепкой и прочной. Вряд ли, открыв ее, я выпущу рейфа.

Чтобы не передумать, открываю обложку. Слова на первой странице написаны знакомым косым и небрежным почерком Нэлл. Он вызывает во мне прилив бодрости. Если Нэлл писала сдерживающее заклинание, то оно надежно. Достаточно надежно для того, чтобы я могла его прочесть.