“Главное, что дал нам Бог, — есть труд, возможность трудиться, которая из обыкновенной нужды превратилась в настоящий досуг и счастье. Ведь одна из главных заповедей Христианства гласит: “Трудись — и будешь услышан Богом, а коли забудешь труд — сам будешь забыт”. Это и есть главная заповедь, соблюдая которую, вас не будет поглощать грех…”

— Ну и скажите: не бред-ли это?

— Я не был никогда человеком религиозным, — отложил книгу в сторону Шон, — но, если я не ошибаюсь, в заповедях такого не было.

— И вы не ошибаетесь.

— Вадим дошел до того, что заставляет людей верить в лживые заповеди? Он меняет под свой лад то, что устоялось за долгие века?

— Умно, ну согласитесь. Вот так взять — и поменять. Зато теперь ему стали верить вдвойне больше.

По мере пребывания в гостях, у Шона складывалось все более презрительное мнение о Вадиме. Если по прибытии в город и на следующий день Родригес относительно к нему с неким терпением и малым, но хотя бы каким-то, уважением, то теперь не осталось ничего, кроме отвращения при одном лишь упоминании его имени. Так что, когда Роза и Шон покинули дом Льва, они даже представить себе не могли, каким надо быть мерзким человеком, чтобы подчиняться Вадиму совершенно бездумно, следовать каждому его приказу. Хотя, возможно, у этих людей просто нет другого выхода. Скажи слово против — вылетишь отсюда и станешь кормом для мутантов.

Глава 6

Шон проснулся посреди ночи. Липкое, потное лицо сверкало при свете луны, просачивающегося сквозь слегка приоткрытые шторы. В комнате было невыносимо душно, что довольно странно, учитывая прохладную ноябрьскую погоду на улице. Поднявшись с кровати, Шон сразу же направился в ванную. Дотянувшись в темноте до выключателя, Родригес включил свет и, облокотившись руками на раковину, взглянул на себя в зеркало. Многочисленные капли пота скатывались по лицу к шее, оставляя за собой сверкающий след. Зачерпнув в руки воды из стоящего рядом металлического ведра, Шон умылся и снова посмотрел в зеркало, теперь же на свои глаза: сонные, слегка покрасневшие, залитые кровью по бокам. Что же сделало его таким сегодня? “Заболеваю? — подумал Родригес. — Нет, нет, точно нет”. Еще раз облив лицо прохладной водой, Шон снова лег на кровать, отбросив одеяло в сторону, закрыл глаза и попробовал уснуть. Но не вышло.

Сегодня его ожидал первый день работы, потому Шон лег чуть раньше обычного, чтобы уж точно выспаться, но, похоже, его план потерпел неудачу. Спешно одевшись, Родригес вышел на улицу и сел на скамейку, стоявшую прямо перед входом в подъезд. Ладони его слегка тряслись, и само тело отчего-то точно колотилось. На легком, прохладном ветре жар постепенно начал спадать. Шон стал дышать плавнее и глубже, но сон полностью ушел. Что это на него напало? Родригес не хотел верить в то, что заразился чем-то, да и заразиться он вряд ли мог, а если мог, то наверняка бы знал где. Еще немного поразмыслив о паре проведенных в городе дней, Шон поднялся со скамейки, подошел к краю дороги и осмотрел улицу. Почти никого не было, одно лишь здание бара звучало песнями и криками, бурными разговорами. Глубоко вздохнув и потерев глаза, Шон направился прямиком к бару.

Это было одноэтажное широкое здание с большими темными окнами, сквозь которые ничего не было видно. Двойная дверь была совсем грязная, испачканная в остатки еды и напитков; как только она открылась, раздался противный и громкий звон колокольчиков, что привлекло внимание посетителей. Родригес ощутил на себе несколько настороженных взглядов, которые, между тем, спустя пару секунд вновь опустились на свои стаканы и тарелки. Шон прошел к самому дальнему столику и сел за него на рваный диван, окинув взором все помещение. Бар этот оказался больше, нежели он представлял его себе. Столов оказалось бесчисленное множество, и почти за каждым сидело по два-три человека, звенели стаканы и рюмки, мерзко скребли по тарелкам вилки, поднимались порой споры, которые со временем перерастали в неразборчивый гвалт. Почти у самого входа находилась барная стойка, полка за которой была наполнена самого разного рода выпивкой и закусками. Убедившись своими глазами в отсутствии кофе, Шон облокотился на диван, закрыл глаза и слушал музыку, которая, между тем, пришлась ему вовсе не по вкусу.