— Меня… в неловкое положение?

— Когда я сказала, что мы играли в карты со слугами. Мне показалось, что вы с Клементиной достаточно близки, и я не сразу поняла, что сболтнула лишнее. Простите, если по моей глупости у вас возникнут неприятности из-за слухов, которые может распустить Клементина.

— О, не принимай близко к сердцу, — заметила Сибил. — Мне самой надо было рассказать Клементине. Да, честно говоря, в голову не пришло. Впрочем, меня мало заботит, что думают люди.

В конце концов, мы живем в захолустье, а не в Лондоне со всеми его церемониями. — Сибил села за стол и задумалась.

— Вас что-то гложет, миссис Хокер? — спросила Эбби.

— Нет, не так чтоб уж очень. Просто скучаю по Лондону, по театру и предпремьерной суете, по костюмам и актерам, даже по реквизиту и приторному запаху грима.

Эбби не знала, чем ей помочь.

— А в Клэр есть театр?

Сибил со вздохом покачала головой.

— Нет. Единственное здание подходящих размеров — Масоник-Холл, но в нем проводят всякие торжества, праздники да представления, только и всего. Когда-то я надеялась устроить там что-нибудь путное. А потом плюнула и согласилась перебраться сюда. К горькому моему разочарованию.

Эбби заметила застарелую тоску в глазах Сибил, но не знала, чем ее утешить.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В понедельник, теплым, но облачным серым утром, под стать случаю, Сэмюэл Макдугал с помощником прибыли в поместье Мартиндейл на роскошном черном катафалке Доттеридж, запряженным четверкой лошадей. Мэйсона должны были похоронить в поместье, но не по желанию Хита. Такова была воля самого Эбенезера, и Эдвард Мартин, как его адвокат и душеприказчик позаботился, чтобы все было исполнено чин по чину.

Несколько лет назад Эбенезер Мэйсон подыскал в своих владениях место для часовенки и семейного кладбища. По злой иронии, он только-только принял план строительства часовни и работы должны были начаться в ближайшие месяцы. Разумеется, он не предполагал, что умрет столь скоропостижно, но на будущее ему хотелось иметь последнее пристанище для себя, будущей своей жены и детей. Он надеялся, что у него родится другой сын, истинный продолжатель рода Мэйсонов. Он был уверен, что непременно женится снова и что у него еще будут и другие дети.

После смерти Мередит и последовавшей за нею размолвкой с Хитом Эбенезер боялся, что сын со зла велит похоронить его рядом с голытьбой на городском кладбище с видом на рудник. Поэтому он и оговорил в завещании, чтобы его погребли на принадлежавшей ему земле. Точно так же поступил бы и Хит, потому что здесь же по отцовской воле была похоронена и его мать. Она была еще жива, когда отец купил землю, на которой потом вырос Мартиндейл-Холл, а в свое время это была голая пустошь. Хит не забыл, как Эбенезер запретил ей переселиться в Мартиндейл, когда тот был отстроен десять лет назад.

Мередит, как вторую жену Эбенезера и первую хозяйку Мартиндейл-Холла, должны были предать земле в поместье, но, потрясенный внезапной трагической кончиной дочери, ее отец настоял на том, чтобы она была погребена на кладбище при сэддлуортской церкви, где он служил священником. Церковь эта стояла на высоком холме, глядевшем на город; там же была похоронена и мать Мередит. А поскольку Мередит не успела родить Эбенезеру ребенка и брак их был относительно скоротечен, возражать тот не посмел.

Заупокойную по Эбенезеру должен был служить преподобный Хикс, на сами же похороны народу было приглашено совсем немного. В их числе были дворецкий Уинстон, домоправительница миссис Хенди, служанка Луиза, два повара, а также Алфи, два конюха и садовники. Ожидали, кроме того, Эдварда Мартина и доктора Мида. Фрэнку Бонду и прочим служащим с рудника сообщили, что дело это частное, и от них был только венок. Не были приглашены и остальные работники поместья, равно как и деловые компаньоны Эбенезера.

После того как преподобный Хикс отчитал официальную часть, он спросил Хита, не желает ли он сказать последнее слово. После минутного колебания Хит, не в силах подавить злость на отца, отказался. Уинстон и миссис Хенди тоже не выразили желания, не собирался ничего говорить и Эдвард, но он догадывался, что Хит откажется произносить надгробную речь, и загодя приготовил свою.

— Если мне будет позволено, я хотел бы кое-что сказать, — обратился он к небольшому собранию.

Хит опустил голову и сжал губы.

Эдвард прокашлялся: