Читаем Письма к Олимпиаде полностью

Так и Иона, избегая уныния, прибегнул к смерти, и сам просит себе смерти, говоря: возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить мне (Иона 4,3). И Давид, писав псалом или от собственного своего лица, или от лица других, печалившихся, показывает то же самое: доколе нечестивый предо мною, — говорит он, — я был нем и безгласен, и молчал [даже] о добром; и скорбь моя подвиглась. Воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих возгорелся огонь (Пс. 38, 2–4); страсть уныния он обозначает через тот огонь, более сильный, чем этот огонь. Поэтому, уже не перенося ударов и страданий от уныния, он говорит: я сказал (ст. 4). И что ты говоришь, скажи мне? И этот просит смерти, говоря: скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой (ст. 5). Хотя и другими словами, но теми же самыми мыслями, он говорит то, что и Илия; что сказал тот словами: ибо я не лучше отцов моих, на то же намекнул и этот, говоря: скажи мне, Господи, кончину мою… дабы я знал, какой век мой. По какой причине, говорит он, я оставлен, отхожу позже и пребываю в настоящей жизни, когда прочие отошли из этой жизни?

И до такой степени он ищет смерти, — сам ли он, или те, от лица кого он говорит, — что, хотя ее и нет еще налицо, он желает по крайней мере узнать время ее прихода: скажи мне, — говорит, — кончину мою, чтобы и отсюда извлечь себе величайшее утешение. Так то, что страшно, делается вожделенным по причине огня, воспламеняющегося в душе: в поучении моем разгорится огонь.

Поэтому за столь великое наказание ожидай великих возмездий, многих наград, невыразимых воздаяний, светлых и весьма цветущих венцов за столь великие состязания, потому что не только делание чего-либо хорошего, но и претерпевание какого-либо зла влечет много воздаяний и великие награды. К речи об этом, очень полезной как для тебя, так и для всех, и достаточной для того, чтобы ободрить к терпению и возбудить сердце, и не позволять ему приходить в изнеможение при трудах, сопряженных с перенесением страданий, я теперь и обращусь.

6. Итак, что уныние тягостнее всех бедствий, что оно — вершина и глава несчастий, это достаточно доказало наше слово; поэтому остается сделать сравнение добродетелей и страданий, чтобы ты ясно поняла, что вознаграждения назначены не только за добродетели, но и за страдания; и вознаграждения очень великие, и за страдания не меньше, чем за добродетели, а скорее, иногда даже большие — за страдания. Введем, если угодно, великого борца терпения, блиставшего и тем и другим, адаманта, скалу, хотя бывшего в стране Ав-ситидийской, но осветившего всю вселенную полнотой своей добродетели, и скажем как об его добродетелях, так и страданиях, чтобы тебе знать, чем он сильнее просиял.

Итак, какие его добродетели? Дом мой, — говорит он, — был открыт для всякого пришедшего и был общим пристанищем для странников (Иов. 31, 32). Почти всеми своими благами он владел для нуждающихся. Я был, — говорит, — глазом слепых и ногою хромых… отцом был я для нищих и тяжбу, которой я не знал, разбирал внимательно: и сокрушал я беззаконному челюсти, и из зубов его исторгал похищенное. (Иов. 29,15–17). Отказывал ли я нуждающимся в их просьбе? (31, 16). И не вышел никто из дверей моих тщим недром (ст. 34).

Заметила ты различные виды человеколюбия, разнообразные пристани милостыни, заметила, как он помогает нуждающимся всяким способом? Видишь, как он облегчает бедность, покровительствует вдове, защищает обижаемых, страшен для оскорбляющих? Он показывал усердие не до такой только степени, что был готов оказать помощь и быть союзником (это свойственно многим), но и доводит дело до конца, и притом с большим рвением. Сокрушал я беззаконному челюсти, — говорит он, противопоставляя сварливости тех свою собственную предусмотрительность. Он противопоставил свою заботливость не только злобе людей, но даже и козням природы, исправляя ее погрешности избытком своей помощи. Так как он не мог возвратить им членов, слепым — глаз, хромым — ног, то был для них вместо членов, и те, у кого были попорчены глаза и повреждены голени — одни через него видели, другие ходили. Что могло бы быть равным этому его человеколюбию?