Отказать — и подумать не могите: оскорбите не одного меня, целый собор жаждущих зреть и слышать Вас друзей, в том числе неизменно Вашего

И. Гончарова.

Е. В. ТОЛСТОЙ 20 февраля 1856. Петербург

20 февр[аля] [18]56.

Третьего дня принесли мне с почты книгу: благодарю Вас. Я убедился, что Вы способны к поспешности и внимательности, когда дело идет об исполнении желаний Ваших — чуть не сказал — друзей, бывших, спешу добавить. Иначе не смею: Ваше пятимесячное, изредка и неохотно прерываемое молчание убеждает меня, и других тоже, вполне, что мы из числа друзей Ваших выключены. Я держусь того правила, что как бы «несносны» или как бы привлекательны ни были гости, они не помешали бы уделить час утром, вечером, наконец ночью, чтоб написать к «настоящим» друзьям; к «бывшим», напротив, всё помешает, даже погода. Но об этом уже было говорено, и Вам трудно бы было опровергнуть это. — Книгу между тем успели выпросить где-то, потому что я не наверное обещал достать ее, не смея надеяться на Вашу внимательность ко мне. Извините, что потревожил Вас, на минуту вызвал, может быть из чада удовольствий, а почем знать, не счастья ли? Еще больше благодарю за гомеопатическое письмо. Вы заставляете меня веровать и в гомеопатию: такой маленький прием, а как прекрасно действует! Вот третьи сутки и аппетит, и сон хорош, и расположение духа прекрасное; хотя письмо очевидно написано потому только, что Вам казалось неучтиво (оно было бы даже враждебно) послать книгу и не написать ни слова. Письмо, несмотря на краткость и торопливость, с которою писано, так мило; оно — как будто отрывок первого, писанного тотчас после отъезда письма. Вы, должно быть, в самом деле счастливы, оттого и брызнули каплю счастья в другого, постороннего. Это признак добрых душ — поделиться радостью. Мысленно благодарю того или ту, или то, что счастливит Вас. Je ne sais qu'aimer, [1] говорите Вы, — это звучит так хорошо, хотя и не сказано «кого». Блажен верующий… Впрочем, Вы в самом деле созданы так гармонически прекрасно, наружно и внутренне, что я, без всякой arri`ere pens'e [2], верю в Вашу способность — только любить, прощать, словом, благоволить, но благоволить вообще: горе тому, кто бы возложил упование на Вашу исключительную дружбу. Вы любите друзей, но один друг Вас тяготил бы: Вам бы скучны показались его права. Мне так кажется — не знаю отчего. Даже не умею представить Вас ненавидящей, наконец просто гневной, хотя Вы и уверяли, что однажды швырнули чем-то в Вашу девушку, а на меня один раз, бывши у Старушки, топнули ногой. — Вам, конечно, платят вдвое: мы, например, здешние: на петербургских только слава, что они холодные эгоисты, а редкий день не вспомнят Вас «бывшие» друзья. Вот и третьего дня, у Старушки, зашла речь о Вас (она, лукавая, зная, как я поклоняюсь Вам, взяла мой портрет и поставила рядом с Вашим), я объявил положительно, что прекраснее Вас нет женщины в мире, следовательно, нет нигде: в небесах конечно есть, но то не женщины, а херувимы и серафимы; а я видел женщин в Англии, цариц создания, по словам многих, и, стало быть, мое мнение может быть авторитетным. Объявив это, я чувствовал, что походил на средневековых, осмеянных Сервантесом рыцарей, которые с копьем выходили на арену, предлагая сразиться с тем, кто станет опровергать, что дама его мыслей прекраснее всех. Присутствующие протестовали и призвали на суд одного присутствующего. Этот новый Парис засвидетельствовал, что и он не видал женщины прекраснее Вас. Тут начались толки о том, при каком освещении именно Вы прекрасны и при каком — нет. Я и слушать не стал пустяков. Я убежден в своей идее положительным доказательством: когда мне случается отрезвляться от пустой суеты и материализма, когда толщина (не физическая: я иногда толстею и умом, и духом) проходит, когда я тоньше понимаю и чувствую, когда пробуждается потребность к эстетическим наслаждениям, Вы тотчас являетесь в памяти и четырех месяцев отсутствия Вашего как не бывало! Не влюблен же я в Вас: сохрани Боже, стыд какой! «Ну, любите», — скажут мне: без всякого сомнения. Да кто ж Вас не любит? Это Ваша неотъемлемая заслуга.