Читаем Пир плоти полностью

На одной из скамеек, стоявших вдоль усыпанной гравием дорожки, сидел старик, по-видимому умалишенный. Лацканы его пиджака и борода были щедро усыпаны крошками еды, манжеты рубашки протерты до белой подкладки. Старик мелко дрожал и пускал слюни, но что действительно поразило Айзенменгера, так это его абсолютно счастливый вид. Сумасшедший радостно бормотал что-то себе под нос, с удовольствием трясся и был счастлив жить в своем мире — совсем не в том, где жил Айзенменгер. Старик непрерывно посмеивался в бороду мягким, довольным смехом.

Вид умалишенного произвел на Айзенменгера такое впечатление, что, пройдя мимо старика, он остановился и обернулся. Сумерки уже сгустились, серое небо медленно опускалось на землю, и, глядя на сумасшедшего, Айзенменгер чувствовал, как его охватывают скорбь и отчаяние. Доктору захотелось плакать.

Он резко отвернулся от старика, не обратившего на него никакого внимания, и продолжил поиски могилы. И лишь найдя ее в одном из глухих, заросших уголков кладбища, он снова вспомнил о старике.

Айзенменгер скорбел не по сумасшедшему старику, а по самому себе, брошенному в одиночестве в этом мире и давно не способному на счастливый смех.

За могилой Тамсин никто не следил, никто не вспоминал эту девочку — все равнодушно проходили мимо.

Холмик был маленький, и Айзенменгер подумал, что таких крошечных могил в мире быть не должно. Трава вокруг нее была скошена, хотя и неровно; в изголовье торчал кусок камня, отколотый от плиты стандартного размера, словно его небрежно зашвырнули сюда. Никаких цветов, — скорее всего, их никогда и не было здесь. Мир не заметил эту страшную смерть.

Айзенменгер долго стоял в темноте, постепенно замерзая. Умом он понимал, что уже поздно, но все равно не спешил уходить. Издалека до него доносились негромкое бормотание и слабый смех старика. Доктор стоял в ногах могилы, плача без слез, сквозь время и пространство слыша голос Тамсин и спрашивая себя, правильно ли он поступает.

Он все еще не был уверен в этом, когда, возвращаясь, проходил мимо старика, сидевшего на том же месте и так же счастливо бормотавшего.

* * *

Салли просмотрела скопившиеся неоплаченные счета. Их было не больше, чем обычно, но всякий раз, глядя на них, она невольно думала, что скоро их число увеличится. После того вечера в ресторане она не заговаривала с Бобом о будущем, и из-за этого молчания ее страхи только возрастали. Отец прожил жизнь мелким клерком, нашедшим свое место в недрах какой-то транснациональной корпорации, — простейшим существом, влачившим существование в безопасной глубине других более высокоорганизованных организмов. Он был беспросветно беден, постоянно находился на грани полного разорения, и, может быть, поэтому в его дочери с ранних лет укоренилось стремление к материальной независимости.

Потребовалось очень много времени, чтобы скопить хоть что-то, хотя это «что-то» не составляло и половину суммы, которую можно было назвать приличной. Сбережения делались не только из зарплаты мужа; она в свое время устроилась в больницу медсестрой, зарабатывая на хлеб долгими и тяжелыми дежурствами.

Достаточно долгими и достаточно тяжелыми, чтобы они стали угрозой для ее здоровья.

А теперь нависла угроза, что Боб растратит это все на совершенно нелепую, бесперспективную авантюру.

У нее вдруг зачесалась ладонь.

* * *

— Где же он, черт побери?

Как будто Джонсон мог это знать. Но Айзенменгера рекомендовал именно он, и теперь Елена, предчувствуя провал всей их затеи, судя по всему, искала виноватого.

— Он придет, — поспешил заверить ее Джонсон, хотя сам не был полностью в этом уверен.

— Он опаздывает уже на полчаса!

Разговор между Джонсоном и Еленой Флеминг происходил в тесной конторке при морге. Деревянные стенные панели этого помещения были покрыты лаком; ночь за окном окрашивала матовое стекло в темно-синий цвет, и казалось, весь мир ограничен стенами этого здания.

— Он придет, — повторил Джонсон.

Елена ничего не ответила, но лицо ее выражало сомнение. Бывший полицейский опять почувствовал в ней что-то от загнанного зверя. Это «что-то» проявлялось в излишней настороженности и суетливости. Джонсон же, как мог, старался сохранять спокойствие, хотя тоже мысленно спрашивал себя, куда мог подеваться Айзенменгер.

В конторку вел необыкновенно длинный и узкий коридор с очень высоким потолком, освещенный тусклыми электрическими лампочками, запрятанными внутрь шарообразных молочно-белых плафонов. По левой стене коридора располагались двери раздевалок, справа находилась прозекторская. Именно там и собралась группа не похожих друг на друга людей, которые в ожидании Айзенменгера шепотом и не поднимая глаз обменивались ничего не значившими фразами.