Читаем Пифей полностью

Последний день второй декады Посидеона. Ко мне в гости заходил сын Парменона. Он опечален смертью отца и очень тронут слезами, пролитыми мною, когда я навестил его мать. Мне жаль Парменона. Он был бы сейчас полезнее, чем до путешествия. Парменон был единственным, как сказал его сын, кто не одобрял письма, написанного архонтами и тимухами до моего отплытия и к моменту моего возвращения. Второе письмо вызвало у него большой гнев, и это помогло Мойре Атропе оборвать нить его жизни. Парменон верил в значение моего путешествия для расширения человеческого знания. Конечно, он не отрицал и важности коммерческой стороны предприятия, но считал ее второстепенной. Большинство же тимухов спало и видело, что Массалия обзаведется новыми рынками. Им хотелось найти дорогу через Танаис; была и еще одна причина - проверка бдительности пунов в Гадесе и Тингисе. Они одобрили мое путешествие только ради своих целей. Есть ли возможность обогнуть Ойкумену с восхода? Как пуны перехватывают суда, рискующие подойти к Столпам? Можно ли обмануть их дозорных? Находятся ли под контролем пунов рынки янтаря и олова? Именно об этом толковали на заседаниях Совета и что ни день болтали на агоре. Только Парменон, реже Фелин, еще реже Диафер и иногда Политехн интересовались измерениями Мира и законами движения Солнца. Сначала это вызывало усмешки, а затем начались открытые издевательства со стороны большинства Шестисот. Последнее восклицание Парменона после того, как служитель опрокинул урну с более чем пятьюстами белыми камушками, одобряющими отсылку второго письма, было:

- Вы уподобляетесь торговцам с уличных перекрестков! Торгаши, вам должно быть стыдно за это письмо Пифею: ведь ему помогают боги!

- Он рухнул на пол, и мы принесли его домой умирающим, - рассказал мне его сын. - Меня утешает то, что я вижу правоту отца. С тобой, Пифей, боги. Мне хотелось бы, чтобы отец даже в Аиде услышал, как ты читал дневник перед архонтами. Я заплакал, когда ты говорил о Божественном Круге.

- Забудь о горечи, о сын Парменона, - утешил я.- Торговцы иногда и не подозревают, какими посланиями наполнены их амфоры и что их посредники выступают в роли школьного учителя. Следует признать, что если имя Массалии известно намнетам, остидамниям и бриттам, то это заслуга наших торговцев.

- Благодаря тебе, Пифей, и благодаря Эвтимену Солнечное Колесо докатилось до гиперборейских варваров и обожженных дочерна лиц.

- Ты прав, сын Парменона, но, увы, такое путешествие повторится не скоро. Важно, что оно было первым. Поэтому не стоит гневаться на тимухов.

- Ты слишком щедр, Пифей. Отец любил тебя за доброе сердце.

Четвертый день последней декады Посидеона.

Стоят сильные холода, и я вспоминаю остров Туле, который вот уже несколько месяцев покрыт мраком сплошной ночи. Какие места освещает Блистающий Аполлон, отсутствуя в Туле? Я не осмеливаюсь думать об этом, поскольку у меня тут же возникает желание предпринять новое путешествие... Его совершат позже другие, когда пуны перестанут быть цепными привратниками Столпов.

Я видел судно с головой лошади. На его носу установлен великолепный Посейдон с трезубцем. Меня упрекают в пленении судна - мы ведь не находимся в состоянии войны с пунами и тингисцами. Что мы будем делать, если вдруг заявится вражеская эскадра и потребует у нас отчета? Гребцы слишком много болтали. Я радуюсь вместе с Эвтименом, что карфагеняне и тингисцы ничего не знают о случившемся. Они думают, что их корабль наткнулся где-нибудь на подводную скалу и затонул. После смерти Парменона никто не осмеливается посылать это судно в плавание. А вдруг его признают?..

И я отвечаю вопросом на вопрос:

- А разве было бы лучше, если бы взяли нас в рабство?

Тогда собеседники, потупив взор, переводят разговор на стоимость мурекса [95] или драгоценного камня Стойхад - граната.

Шестой день последней декады Посидеона.

Вчера Палей из Харсиса зашел повидаться к Паламеду и Фасину. Они отправились в таверну "Сосновая шишка". Я узнал, что встреча снова закончилась потасовкой. Скучающие моряки пьют больше обычного, а в холод подают горячее вино со специями. Палей заговорил о китах, Паламед о тюленях, Фасин о женщинах с волосами цвета янтаря. Но в "Сосновой шишке" оказались три жрицы Афродиты Пандемии - Кафара-толстуха, Ксантия, от которой вечно несет рыбой, и Мелания, вполне заслужившая свое имя*. Они так раскричались, что гребцы позволили себе гнусные намеки и принялись их оскорблять. К несчастью, в уголке у окна сводник Киналопекс подсчитывал свои доходы. Он стал на сторону своих потаскух. Паламед бросил в него табурет и разбил ему голову. Мелания завопила. Рабы-стражники забрали всех трех гребцов, и мне пришлось выручать их из тюрьмы под Акрополем.

- Хуже всего, - сказал мне Тунец, - что нас обзывают лжецами. Киналопекс поклялся перед хранителем тюрьмы, что мы оскорбили его подзащитных и придумали все, чтобы завязать драку.

- Пусть говорят, что им вздумается, - посоветовал я им.- Оставьте свои истории для себя. Гордитесь тем, что вам завидуют.