Дом. Надо спалить дом. Поджечь. Зажигалка. Лезу за ней в карман, она лежит там – подарок Саввы, как своего рода извинение за доставленные неудобства. Это нелепое и обидное ограбление. Я все еще жду, когда наступит светлая полоса. Сейчас как ярко подпалю трухлявый деревянный дом, может, и в жизни просветлеет. Глаза закрываются, под веками приятная темнота, скользнуть бы туда – в нее. Нет, нужно идти. Я впрягаюсь в дорогу и несу канистру и пакет, когда совсем выдыхаюсь, тащу их за собой по снегу, согнувшись горбато, по-верблюжьи. Точно, а ведь можно было и так. Все-таки я не очень хорошо соображаю, надо будет когда-нибудь поспать. Деревня приближается, больше не стоит на месте.

У дома, который я собиралась превратить в пепелище, отчетливо видны окна, кроме того, которого уже нет, где дом скукожился, втянулся внутрь. Я даже могу рассмотреть узор наличников. Снаружи дом кажется мне незнакомым, я не успела его разглядеть ни когда пришла сюда, ни когда сбегала. Обычный сруб, деревяшка к деревяшке. Он даже не выглядит страшно. Старый, покосившийся, жалкий домишко, не способный ни на что, кроме как развалиться от чиха или дуновения ветра. Изнутри он смотрелся совсем по-другому.

Пока я ковыляла, к горизонту, как лист к подошве, прилип закат. Господи, сколько я уже тут торчу? Солнце растеклось по линии, которая отделяет небо от земли. В темных окнах заиграли отблески, будто дом уже полыхал изнутри. Я спряталась за остатками забора, чтобы не просматриваться из окна, и потрясла калину. С нее слетела гроздь ягод и зависла в воздухе. Я сначала ошалела, а потом поняла: снегирь. По-калиньему красный, вызывающий, как пожар. Он покружился и сел на угол дома, свистнул грустно, принялся чистить перья. «Хороший знак для того, кто собирается устроить поджог», – подумалось мне. Снегирь пылает на углу, окна горят закатным светом. Только ни одна занавеска не дернулась. Не знаю, чего боюсь больше: того, что уже слишком поздно и Пятно никогда не подаст мне сигнал, или того, что оно меня прогонит. Я должна спасти его, вытащить на волю, даже если оно этого не хочет. Я знаю, как дом умеет «уговаривать», сама едва не стала послушной куклой.

Из-за забора видна только верхняя часть окон. Всматриваюсь – никакого движения. Трясу дерево еще раз. Минутное ожидание – ничего не происходит. И другой раз – хватаюсь за ствол калины, словно хочу ее задушить. Прости, ты тут ни при чем, просто под руку попалась. Вспомнилась песенка из детства: «Я пойду-пойду погуляю. Белую березу заломаю». Всегда думала, зачем ломать березу? А теперь я такой человек.

Солнце уже впиталось в землю, полоса заката исчезла. Снегирь с грустным присвистом улетел. Больше никаких знаков судьбы. Скорее всего, их и не было, я в случайных совпадениях видела то, что хотела. Еще чуть-чуть – и нельзя будет разглядеть, что происходит за окнами. Неужели придется тут ночевать? Вспомнила, как лежала на снегу без сил разлепить веки. Я тут сгину, если задержусь. Внизу живота зазудел проникнувший туда снаружи холодок. Подобрала камешек и бросила его в окно. Оно коротко звякнуло, а потом вернулась тишина. За окном едва уловимо проскользнула тень. Занавеска дернулась и опала. Пятно меня увидело, надо дать ему время, чтобы спрятаться, и можно начинать.

<p>Глава 16</p><p>Конец</p>

Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Угол дома, промерзший и облитый бензином, не хочет заниматься. На металлическом, тяжелом корпусе зажигалки в моих руках выгравирована змея с открытой пастью. Из пасти должно вырываться пламя, да только вместо этого летят нестрашные искры. Сдох друг-дракон, обессилел. Жму и жму пальцем по кнопке, змея только хрипит в ответ. Зато дом гремит, предостерегая, – я и забыла, как сильно его боюсь. Крыша грохочет, кажется, сейчас сорвется с нее лист шифера и придавит, стена трещит – вот-вот завалится в мою сторону, прихлопнет, как муху. Тороплюсь, и от этого выходит медленнее, чем обычно. Трудно успокоить нервозные пальцы – они мельтешат, но ничего не успевают. Наконец пламя показывает бледный язычок. Подношу его к тонкой полоске бензина, которую пролила от угла дома на метр в сторону. Сработала память – во всех боевиках девяностых так делали, наверное, знали зачем. Не буду перечить ни Шварценеггеру, ни Сталлоне, ни Сигалу. Дорожка вспыхивает яростно, я даже не успеваю донести зажигалку до нее. Отшатываюсь, плюхаюсь на задницу. Осматриваю первым делом себя: куртка и ботинки не загорелись.