Зачем ему это? Почему оно уговаривало столь настойчиво? В интернете давно ходила шутка про «причинить радость и нанести счастье». Ощущение, что именно это с ней сейчас и делали. Настя позвонками чувствовала воздух в подполе, пусть это и невозможно. Все ощущения обострились до предела. Пятно висело тучей, давило, ждало ответа. Была не была. Страшнее жизни, которую она ведет, мало что могло быть. Сумасшествие – довериться чудовищу, просто потому что прочла одну дурацкую тетрадь да еще послушала сказочку про деда-заложника. Настя взяла клочок бумаги у печи, нашла под ногами уголек и написала всего одно слово. Отдала его Пятну. Чудовище прочитало, порвало записку на куски и забросило себе в рот. Туда же скоро отправится и Настя.

Решили, что вечером Настя спустится в подвал к печи, Пятно пойдет за ней. Там все и случится. Потому что подпол – единственное место, где у дома ослаблен контроль, там он слеп и почти глух. Чтобы не рисковать, Пятно принесет подушки и какие-то тряпки – это кукла, которая должна заменить Настю на посту у печи. Если бы дом понял, что они хотят сделать, он бы их уничтожил.

Время запульсировало со скоростью ударов сердца, сто – сто двадцать в минуту. В руках ничего не держалось – падало под ноги с грохотом. Настя жила оставшиеся часы глазами – разглядывала стены; припухлые ладони, линии и порезы на них; зиму за окном; солнце; скол на столе; ржавчину на умывальнике. Хотелось все запомнить, отфотографировать в памяти самое простое и осточертевшее, даже ненавистные выметенные до гладкости полы, чтобы во тьме смотреть на эти картинки, сохранившиеся под веками, и не сойти с ума.

Пришло время спускаться по лестнице, всего пять ступенек. Беспокойство крутилось у Насти в животе, как барабан стиральной машины на режиме отжима. Казалось, что кишки, печень и легкие перемешались. Может, так даже лучше, будет не так больно лежать грузом на дне чьего-то желудка. Просто какой-то Иона во чреве кита. Но тот верил в Бога, а Настя…

Пятно шло следом с куклой в черных, паучьих пальцах. Вдвоем запихали две рыхлые от старости подушки и одеяло в покрывало, завернули колбасой и посадили у печки. Долго пристраивали куклу на стул, чтобы та не свалилась на пол – так ли это было важно? Настя делала это бережно, как будто имела дело с живым человеком. Может, потому, что это была «она» и теперь всю свою невыраженную и нерастраченную тревогу обратила в заботу об этом коконе. Смотрела на «себя» со стороны, и ей казалось, что она такой же разваливающийся сверток с тряпками.

Пятно отошло в сторону, стало за спиной и немного смешалось с окружающей темнотой. Когда Настя обернулась, оно держало в правой руке кухонный нож, тот самый, с которым его познакомила Настя. Она пискнула, дернулась. Пятно крепко схватило ее за руку. Нет, уж лучше плен в доме, чем быть зарезанной вот так. Смерть когда-то потом всегда лучше смерти в эту секунду.

– Прости, – сказало Пятно и потянуло ее руку на себя.

Лезвие, холодное и острое, коснулось ладони, оставило красную полосу. Разрез по диагонали, чуть выше линии жизни. Пятно развернуло Настину ладонь и приложило ее в кукле в нескольких местах, дав ткани пропитаться кровью. Настя уже не сопротивляюсь – не осталось сил.

– Так надо, – сказало Пятно. – Так надо.

Чтобы дом принял оставленную в подвале куклу за Настю. Можно было бы и предупредить. Подмывало отказаться от плана, но она была в прямом смысле слова прижата к стенке – не вывернешься и не убежишь. Пятно посадило ее на пол в позу эмбриона, велело зажмуриться. Она послушалась. Почувствовала лишь запах сырости, как в не самом новом гостиничном душе после мытья. А когда разомкнула веки, вокруг было темно, хоть глаз выколи, и влажно.

<p>Глава 14</p><p>Чрево</p>

Веяло землей. Настя лежала, как в колыбели, – тихо и покойно. Все кончилось, бояться больше было нечего, осталось только свернуться калачиком и ждать. Как мертвецы лежат себе ровнехонько до Страшного суда. Почему опять что-то страшное должно быть впереди?

Тесно и уютно, больше ничего не чувствовалось. И не хотелось ничего. А снаружи боязно-боязно, а тут хорошо-хорошо, а снаружи дом трещал-трещал, а тут мир-тишина, а снаружи Пятно по подвалу ползло, а внутри Настя комочком свернулась. И глаза закрыла – чтобы видеть в темноте, не обязательно их открывать, Настя и так все ведала. Гасла то одна половина ее тела, то другая. Глаза, руки, пальцы на ногах перемешались, будто на картинах кубистов. Неважно, в каком порядке человек собран, главное, чтобы все было при нем: два уха, две ноздри, две ноги и другое по надобности.