Читаем Пятно полностью

Решила, что проще выбить окно и вылезти наружу. Пятно больше не стояло за плечом, готовое схватить длинными пальцами и кинуть в подпол. А что сделал бы дом, захоти он ее остановить? Затрещал бы стенами и начал пугать звуками? Она пуганая – за это время не то что еще одну жизнь прожила, чуть не померла пару раз. А хуже, чем сейчас, уже быть не могло. Она взяла в ящике для приборов металлический молоток с зубчиками для отбивки мяса. Взвесила в руке – тяжелый. Сейчас? Или подождать еще? И если ждать, то как понять, что время пришло и надо бежать? Она выглянула наружу. У калитки стоял таз, снег снова заметал улицу, следов Пятна почти не было видно. Настя занесла молоток, замерла, чтобы успеть вдохнуть, и бахнула. На пол посыпалось стекло. Раздался веселый и острый звук, как эти самые осколки под ногами. Треугольники стекла крепко засели в раме: висели сверху, торчали снизу. Настя собиралась нанести второй удар, чтобы выбить их и расчистить себе дорогу, когда оконная рама схлопнулась, как челюсть голодного животного. Острые куски окна заскрежетали друг о друга. Рама смялась, дом перекорежило на одну сторону, потолок почти упал Насте на голову.

Она только сейчас осознала, что дом по-настоящему живой. Челюсть окна разомкнулась и схлопнулась еще раз, сократив расстояние до Насти, будто бы правда пытаясь укусить. На чердаке, куда она пролезла без спроса, загремело, будто кто-то бегал из угла в угол. Дом сходил с ума, а она сидела внутри него. Одно дело лишиться разума самой, другое – оказаться внутри того, кто спятил. У человека вряд ли когда-нибудь был такой опыт. Настя сдалась. Ей не победить. Она будет слушаться, будет выполнять команды, пока не станет тем, кем хочет увидеть ее дом. Она отбросила молоток подальше, будто вся причина была в нем, будто это молоток пытался ее подговорить и посоветовал разбить окно. Он заплясал по полу, и половица под ним задрожала, а потом встала на ребро, и молоток упал в темноту подвала. Настя услышала, как тот с глухим звуком приземлился на землю. Все половицы запрыгали. Настя упала на четвереньки, а пол все вертелся. Весь дом стал хищником, который хотел отхватить от нее кусок. Мебель ходила ходуном, табуретки попадали и дрыгались, будто бы у них случился эпилептический припадок. Упал стол, накренились тумбы. Настя взвизгивала, пыталась спасти пальцы на руках, колено, стопу, проваливавшуюся в половицы. А потолок становился ниже, сначала Настя думала, что ей только кажется, но потом ей и на четвереньках стало тесно, будто бы ее посадили в коробку. «Прости меня! Прости, пожалуйста! Я не буду больше!» – орала она. Все затихло, и пол перестал брыкаться. Настя услышала, как открылась входная дверь с улицы, а потом и вторая. Она оглянулась через плечо.

* * *

У Пятна теперь были длинные руки, такими он точно мог бы вытащить кого угодно из воды, но вокруг был только лед, и никто больше не нуждался в спасении. Он навсегда упустил шанс, и огромный рост, сила в плечах ему были не нужны. Как хорошо бы сбросить их с себя и оставить на берегу. Обратно Пятно шло под светом луны. Она крепко вмерзла в небо, на котором инеем искрился Млечный Путь. Сколько часов луна не двигалась с места? А может, прошло всего несколько минут, просто они показались такими тягучими. Вечер тянулся вечность. Справедливости ради, никакого другого времени, кроме вечности, здесь не было.

Пятно направилось к сыну – вот почему Петр Алексеевич не уехал из деревни, даже когда жену похоронили в городе: был привязан к этому месту навсегда. Чтобы попасть на заброшенное деревенское кладбище, нужно было вернуться: пройти мимо страшного дома, прямо до пересечения со Старым шоссе, и углубиться в рощу напротив. Вспоминалась могила, зажатая со всех сторон забором. Они с Лидой носили туда детские игрушки. Петр Алексеевич свободными вечерами стругал свистульки, лошадок, тарарушки. Отнесли туда же любимый Ванин самолетик, который Петр Алексеевич привез из города. Удивительная вещь: вся деревня младше четырнадцати лет завидовала. Однажды самолетик с могилы пропал: пацан взял у мертвого поиграться. Мать такое увидела – сразу в крик, игрушку отобрала, обещала уши надрать. Петр Алексеевич игрушку забрал, но покачал головой: не надо ругаться. В чем-то мальчишка был прав, живым безделки нужнее. И все-таки ничего этот ребенок не понимал. Он еще не хоронил. Самолетик от времени и дождей полинял и обтрепался, но идея полета в нем осталась. Петр Алексеевич каждый раз брал его в руку и размахивал по воздуху восьмеркой – так бы сделал Ваня. А раз он не мог, приходилось делать за него.