Читаем Пьяный сон полностью

Думать ему оказалось совсем трудно, поэтому он сидел, уложив локти на согнутые колени, как замерший, и уткнулся в полотно напротив уровня его глаз. То был «Демон летящий» – картина, которую Мортимер любил, пожалуй, сильнее всех остальных в этом мире. Может, на него так действовали цвета, может, что-то в этой картине было такое, внутри нее, что приковывало к месту и не позволяло отвести взгляд. Слово «летящий» у юноши бессознательно ассоциировалось с самым приятным в этом мире – с неприкосновенной свободой; с независимостью, за которую не надо было бороться, которая давалась при рождении и которой никогда у него не было; с морским воздухом, который защищал. Представлялось ему в тот момент, что он летает, обозревает с высоты бескрайние зеленые луга, похожие на облака, а потом быстро будто падает, но останавливается перед самой зеленью и летит опять – вдоль луга, так близко к нему, что роса с травинок полностью покрывает его ладони и чуть затрагивает подбородок. Он летит, и для него не существует конца. Луг зовет его к себе, заманивает прыгнуть в свежую траву, у которой не виднеется дна, и погрязнуть в запахе сырой земли, и глядеть снизу на недостижимую радугу; но юноша не хочет предавать небо, поэтому он опять взлетает наверх и отправляется дальше, в поля, где растут прекрасные цветы, подсвеченные яркими, теплыми солнечными лучами. Тепло окружает все вокруг. Небо, переливающееся оттенками голубого, тоже теплое, оно мягкое и родное, не холодно-величественное, каким кажется обычно, а дружественное, так же, как и луга с полями, готовое обнять Мортимера. И солнце! Солнце, оно так близко, но не обжигает; юноша мог подобраться к нему вплотную и не сгореть, он мог протянуть руки, обнять, поцеловать солнце, и то бы сделало то же в ответ. Солнце его любит, небо прощает ему все его деяния и возникающие в голове неправильные мысли, а поля и луга по всему свету жалеют его и защищают. Впрочем, это все ему только представлялось; наяву же он был уверен: все было настроено против него, и он стоял один против целого мира.

Он еще долго смотрел, не отрываясь, подносил сигарету к губам, вдыхал дым через рот и выдыхал через нос, а затем, услышав неуверенные и осторожные шаги со стороны, затоптал носком оксфордов окурок и выкинул его подальше от себя. Как бы ему ни хотелось наорать и прогнать неизвестного идущего, он вряд ли смог бы от бессилия повысить голос; он даже не думал, что был способен промычать или выдавить хоть какой-нибудь звук. Прождав не более минуты, юноша увидел того, кого не ожидал увидеть вовсе. Фэлис, выйдя из-за угла, поймал глазами сидящего друга и неохотно выдохнул, явно почувствовав то же напряжение, что чувствовал Мортимер. Они оба хотели тишины, но тишина, разделенная с кем-то, – это тишина совершенно иная, не та, которая была им сейчас нужна. Однако юноша не развернулся, он молча прошел вперед и уселся недалеко от Мортимера, уперевшись в картину и игнорируя лицо, смотрящее на него справа. Сглотнув, Мортимер наконец отвернулся, и спина Фэлиса расслабилась, согнувшись. Странно было это все. Ужасно непривычно. Неприятно было ощущать неловкость, пустоту, не находить слов даже для какой-то безобидной шутки, чтобы воздух наконец перестал давить. Не хотелось прислушиваться к каждому шороху, прятаться, бояться выйти из комнаты и чувствовать себя закованным в своем же теле. Мортимер понимал, что человек слева боялся, руки у того тряслись сильнее, чем у него, при каждом выдохе тот хрипел, наверное, от усталости, и искривленная спина казалась ненастоящей; увидь он сейчас в темноте лицо Фэлиса, то наверняка нашел бы на чужом лице остатки от влажных полос на белых щеках. Он снова потянулся к бумажной пачке, на этот раз доставая две сигареты, и молча протянул одну из них в сторону, не глядя на приятеля. И тот, не глядя в ответ, принял ее, прикурив собственным огнем – видимо, не хотел, чтобы следы на щеках, пойманные оранжевым светом чужой зажигалки, стали чем-то большим, чем предположение Мортимера.