Читаем Пьяный сон полностью

С издевательской усмешкой на лице Дилан развернулся, не доставая рук из карманов, и поплелся обратно в комнату; за спиной послышались шаги – детектив пошел за ним. Юноша прекрасно понимал, что теперь его не оставят в покое, что, впрочем, было ясно еще с момента обнаружения, но сейчас, после проведенной беседы, Дилан превратился в главную мишень. Карсель не спустит с него глаз, более того – вскоре вновь наведается к юноше, попытается сыграть на доверии и не забудет про свое предложение о помощи. Тот уже запутался – все-таки недостаток опыта в подобных делах играл роль, – поэтому цеплялся даже за намеки какого-то студента, любому здравому человеку показавшиеся бы обыкновенным способом ввести собеседника в заблуждение. Впрочем, отчасти так оно и было, но истина в его словах явно проглядывалась: в университете завелся человек, отличающийся крайней жестокостью, и убийство – его рук дело. Тот факт, что Мона была первой, но не последней, был очевиден для юноши с самого начала и прочно укрепился в сознании после объявления о вырезанном на коже символе. На то существовало несколько причин: во-первых, положение тела: на девушке не было синяков – значит, она не упала в драке, ее положили поперек стола, придавая этой детали определенный смысл; к тому же, такая пошлость, как избиение, привела бы к оплошности, нелепо аннулируя все старания, так что убийце это было попросту невыгодно; во-вторых, тончайший разрез на теле был настолько аккуратным, что без преувеличений мог называться работой ювелирной, казалось, он был сделан бумагой, – значит, в него небезосновательно вложили много сил и терпения; в-третьих, убийство было тщательно продумано, сработано быстро, никаких улик, никаких лишних движений – идеальное хладнокровие. Но, прежде всего, отличался именно круг как деталь выдающаяся, как образ, с помощью которого виновник передавал мотивацию, способ и свою личность; вероятно, именно в этой вырезанной фигуре крылся смысл совершенной жестокости. Выведение этих догадок заняло у Дилана какие-то несчастные минуты наблюдения за телом, так что теперь ему оставалось отследить связь между жертвами после второго тела, а после третьего подтвердить свои домыслы. «Ставлю на то, что это не займет много времени, – подумал юноша. – Карсель явится после третьей жертвы». С этими мыслями он вернулся в комнату и, спокойно пожав плечами друзьям, сел на свое место, как бы погрузившись в свою голову, но краем глаза наблюдая за нахмуренным детективом, зазывающим поочередно всех остальных.

Юноша незаметно усмехнулся. Наконец-то, впервые за долгие годы, в жизни назревало что-то, достойное внимания.

***

В Ганне было место, одно из таких, куда ученики не решались заглядывать. Ничего особенного в нем тем не менее не было – холодный квадрат, к которому вел один из коридоров в одном из учебных корпусов, слабо освещенный и одинокий, со стенами, увешанными картинами, что вызывали неудобства у многих студентов. Мортимер любил здесь находиться в большинстве своем именно потому, что сюда практически никогда не ступала нога человека, а если лекции и читались в кабинете за углом, совсем близко, то крайне редко, и в основном предназначались для изучающих искусство, а таких, к счастью, в Ганне было немного. Картины, смотревшие с четырех стен на сидящего на полу юношу, вызывали у того чувство наполненности, которое он редко встречал где бы то ни было. В университете почти везде стены пустовали, часть из них и вовсе была отполирована так же, как в комнате Мэриона, – и это вызывало у Мортимера тошноту. Здесь же он чувствовал себя почти спокойно, настолько, насколько вообще мог оставаться сейчас спокойным.

Он достал из кармана пачку сигарет и трясущимися пальцами подцепил одну, закурив. Воздух вмиг окутался полупрозрачным дымом с ненавязчивым вишневым запахом. В этой части корпуса не было окон, но тихая ночь чувствовалась на коже, бесшумная ночь, в которую, наверное, многие не могли спать, но посторонних шагов слышно не было. Это место, к счастью, не сторожили: стражи порядка сосредоточились на центральных частях жилых корпусов, махнув рукой на коридоры и коридорные отростки, где не было ни окон, ни дверей, видимо, потому что думали, что сюда незачем было пробираться.

Мортимер не мог уснуть битые часы, ему ничего не хотелось сильнее, чем выспаться, но голова его предавала – она не утихала, и что-то в ней постоянно возникало такое, что заставляло держать глаза открытыми, лишь бы не видеть того снова. Понаблюдав недолго в своей комнате за темнотой на улице, за мерными шагами патрулирующих местность полицейских, он быстро выскочил через окно, улочками скользя меж деревьев и кустарников в этот корпус. Ему очень повезло: старый охранник, работающий в Ганне дольше, чем прожил Мортимер, спал, громко храпя и сопя, и не заметил, как юноша пробрался на второй этаж. Ноги сами привели его сюда.