Читаем Петербург - нуар полностью

От скуки таксист неизбежно затеял обычный, достаточно бессмысленный разговор, но писатель сразу прервал его и стал говорить сам; и это был монолог. Давно известно, что любого бессмысленного болтуна можно успокоить, если сразу забить ему весь эфир. Заставить слушать себя. У писателя имелись несколько заготовленных монологов, каждый можно было длить сколь угодно долго. Тотальная коррупция, война, цены на бензин в Европе и Азии, оружие, тюрьма, бесчинства инспекторов дорожного движения, авиаперелеты, азартные игры, автомобили и мотоциклы. А вот я однажды в Барселоне; а вот я однажды в Амстердаме. Общие фразы нежелательны — болтун сразу тебя перебьет. Нужны только конкретные истории, слепленные по правилам драматургии, с началом, серединой и концом. Хорошо идут упоминания о крупных денежных суммах. А вот я однажды отдавал человеку пятьдесят тысяч немецких марок, дело было еще до введения евро, и человек приехал на встречу, надев под рубаху резиновый пояс, чтобы надежно спрятать богатство на собственном теле, и удивился, увидев вместо многих лохматых пачек тоненькую стопку; он не знал, что существуют купюры номиналом в тысячу марок… И так далее. Истории выскакивали из писателя сами, одна тянула другую, эпизоды перекладывались решительным уголовным жаргоном, грубой бранью и скупыми жестами.

Так прошло почти четыре часа, шофер устал — болтуны не умеют слушать, — скурил все свои сигареты, и писатель угостил его. А потом увидел жену.

Собственно, повторилась утренняя расстановка, однако в обратном варианте. Сначала, оживленно беседуя и даже устраивая взрывчики беспечного смеха, прошли три особи женского пола; мужская особь, уже без галстука, пальто нараспашку, — замыкала процессию. Левую руку отягощал плотно набитый пакет с логотипом недорогого супермаркета. Напрягшись, писатель успел рассмотреть в свете фонаря лицо, вполне обычное. Увесистые щеки тридцатилетнего парня, не склонного к авантюрам, в меру обаятельного, безобидного. Удалось даже понять, что джентльмен рассматривает фигуры своих спутниц. «Выбирает, — злобно подумал писатель. — Их трое, он один, вся ночь впереди… Но если она — с ним, это катастрофа. Он скучен. У него скучная прическа, скучные уши, скучные ботинки. Что у него в пакете — кефир?..»

Зажглись окна, и опять задвигались за шторами неясные теневые пятна. Писатель вышел из машины — после душного салона воздух показался колючим и сладким, — достал телефон, позвонил.

— Все нормально, — деловым тоном произнесла жена. — Только что вернулась, устала, спать ложусь. А ты что делаешь?

Они кинули друг в друга еще какое-то количество дежурных вопросов и ответов; попрощались. Писатель прошелся взад-вперед. Проезжающая по луже машина окатила его твердой водой.

Свет в номере погас, и шторы изнутри осветились синим. Она включила телевизор, понял писатель. Или — он включил? Телевизор хорошо маскирует шум. Например, в тюрьме — если надо было сломать кости какому-нибудь идиоту, не желающему жить по-людски, для начала прибавляли громкость телевизора, а уже потом звали идиота на разговор.

А кто теперь идиот? — спросил себя писатель. Разумеется — я. За стеной, в теплой комнате, они смотрят телевизор. У них одеяла, подушки, чай. Или даже вино. Жена, впрочем, почти не пьет. А у меня — тяжелое небо, ледяная сырость лезет под воротник, а рядом — жадный дурак с желтыми ногтями на коротких пальцах. Свет погас, одиннадцать часов вечера — что делать, куда идти? Завтра днем она поедет назад. Я ничего не увидел. Я ничего не понял.

Он вернулся в машину и сразу уловил знакомый запах, вызвавший множество самых разных ассоциаций. Шофер в его сторону не смотрел.

— Я бы тоже покурил, — деловым тоном сказал писатель. — Есть?

— С собой — нет.

Они быстро договорились и поехали. В процессе сделки пришлось познакомиться. Драйвера звали Петром.

— Учти, я не банкую, — предупредил он. — Но могу познакомить. Это рядом. Литейный проспект.

Квартира — обширная, в старом доме — оказалась чем-то средним между сквотом и притоном. Впустивший гостей юноша выглядел как спивающийся Иисус. Свисал светильник в бороде из хлопьев серой пыли. Пока писатель размышлял, снимать ли ему обувь, из глубины темного коридора в кухню прошла, держась рукой за стену, оклеенную вместо обоев разномастными кусками цветной бумаги, маленькая девушка в майке-алкоголичке и безразмерных камуфляжных штанах; левое запястье украшала дурно наложенная повязка, бинт был серым, а ближе к ладони и вовсе черным. Писатель решил остаться в ботинках.

Войдя, шофер неуловимо преобразился, стал расслабленным и грубым. Коротко упрекнул «Иисуса» в том, что тот опять удолбан, а на девушку посмотрел с откровенной ненавистью, — писатель сразу уловил это и напрягся. Сам он уже много лет не испытывал ненависти и надеялся никогда больше не испытать.

— К тебе, — сказал Петр «Иисусу» и кивнул на писателя; тот поправил ремень рюкзака, давая понять, что он — гость, чужой, пришел по делу и уйдет сразу, как только получит необходимое.