— Не знаю, как у людей, но мужские представители нашего рода не имеют инстинктивной привязанности к собственным детям только по "голосу крови". Для них ребенок свой, если он в том или ином смысле ученик, воспитанник. Короче, если он разделяет с отцом взгляд на мир.

Откуда подобное могло бы стать известно о людях, учитывая, что отцы с детьми зачастую вообще ни разу в жизни не видятся — не представляю.

— То есть ты предполагаешь, если вдруг и у людей точно так же, когда я изменилась, папа перестал ощущать меня "своей дочерью"?

— Где-то так, хотя, на мой взгляд, Роман сам этого не замечает.

Вообще-то меняться можем не только "мы".

— Правдоподобно, но… Подожди! Так ты именно за этим предложила поменяться будущими детьми?

— За этим.

— Девочки, вы сами все отлично поняли, — Багир осторожно касается пальцами шеи за ушами, гладит, растворяет напряженность, - а с воспитанием обязательно клан поможет. — И поясняет для нас с Михом: — На Тоше группы со своей картиной мира на каждом шагу встречаются. Практика имеется. Правда, обычно такие группы более многочисленны.

— А вот кстати, — продолжает вслух Багирову мысль Мих, — по поводу численности. Мы так и останемся единственной смешанной семьей? Может, придумать, чтобы…

Багир отвечает на невысказанную мысль:

— Обдумать стоит. Хотя, мне кажется, пока рановато. Еще какое-то время можем не привлекать лишнего внимания, если мы одни. Стоит использовать эту фору.

Говорить ничего не хочется, после нервной вспышки накатила дремотная расслабленность и я просто нежусь у Багира на коленях. Почему-то вспомнила свое знакомство с Михом в сети. Сеть… может быть? Подумаю потом. За окном небо размечено точками звезд, где-то среди них Тош, родина того, кто сейчас обнимает меня. И там же, хотя гораздо ближе, цветут розы Лавинии и плещется озеро.

Эпилог. Рафела

Редкие огни встречных машин, звезды над головой и летняя ночь, рвущаяся навстречу теплым ветром. Я прячусь за Миховой спиной, прижимаясь щекой к его рубашке, складываю уши, чтобы треск мотоцикла не мешал чувствовать ночь. Полгода назад мы так же неслись по дороге в сторону Клариного садового домика, но тогда воздух пах сыростью, морозным дождем и тревогой, а сейчас — цветущими травами, смолой и медом. И еще: в этот раз вместо натянутых нервов, как в первой поездке, внутри — радостное предвкушение: мы едем в наш домик. Место первого слияния, если оно случилось удачным, навсегда становится "своим местом", гнездом, домом. С нежностью вспоминаю узкую скрипучую кровать и чайную чашку с оббитым краем. На повороте к садовому поселку я, щуря глаза от ветра, всматриваюсь в ночь. Где-то совсем рядом… Однако впереди многовато света и суеты, не должно такого быть.

— Мих, остановись. Что-то не нравится мне эта иллюминация.

"Планета" тормозит прямо посреди дороги, Мих глядит вперед:

— Да, для "фольклорных садоводов" нетипично.

— Может, празднуют чего-нибудь?

— Больше похоже на какой-то "комитет по встрече".

Ну да, позавчера вечером Теодран рассказал на пресс-конференции о проекте медного леса и курорта на островах. А также об участии в нем Миха и Бри. Уже почти в самом конце какая-то журналистка задала вопрос: "И почему коши простили этого негодяя?" Видимо, ей очень уж хотелось, чтобы "не прощали". Лаконичный ответ Теодрана: "В той зимней истории вина не Михаила, а других лиц" не смог успокоить возбужденный зал. И тогда мы все вместе — я, Мих и Бри — вышли на сцену, держась за руки, и я без всякого микрофона крикнула: "Потому что Михаил хороший друг!" Зал взорвался невнятными, но радостными воплями. На сем, собственно, пресс-конференция и закончилась. А Багир так и не показался: скрытничает. Нашу выходку все еще перетирают в сети да и в местной прессе тоже. Так что журналистов вполне можно сейчас обнаружить где угодно и с огромным желанием общаться.

— Вот только никто из людей не должен бы знать о нашей поездке сюда, — произношу вслух. Мих согласен со мной:

— Мне тоже не хочется туда влетать, не присмотревшись. Давай обойдем по соседней улочке.