— Я не создана для затворничества, но там была одна престарелая сестра — ее звали Аннис, — которая умела исцелять болезни. Меня отправили помогать ей, потому что я немного разбиралась в травах, и она передала мне все свои знания — некоторые, в тайне от матушки-настоятельницы, она черпала из древних книг, которые удалось спасти, когда император Феодосий[96] сжег великую Александрийскую библиотеку[97]. Эти знания запрещены нам, потому что появились в древнем мире, еще до Рождества Христова. Но сестра Аннис считала, что любые знания, избавляющие человека от страданий, — благо, и научила меня всему, что помнила. Мой отец умер, я готовилась принести обеты, но, когда три года назад, охотясь на вепря, погиб и мой брат, я решила уйти из обители и вернуться домой, чтобы заботиться о хозяйстве. Сначала жители долины обрадовались моему появлению, потому что у них не было знахарки. Однако последние годы выдались неурожайными, а в прошлом году погибло много скота. И когда они приносили ко мне больных, молитвы сестры Аннис на латыни пугали их, хотя я объяснила им, что это всего лишь «Отче наш» и слова, обладающие силой исцеления.

Она говорила ровным, торопливым голосом, как будто никогда никому об этом не рассказывала, и ей надо было выговориться. Но вот поток ее слов утих.

— А ты не можешь читать молитвы, к которым они привыкли? — спросил Бьярни.

Она покачала головой.

— Молитвы, мази и настои неотделимы друг от друга. Нельзя изменить одно, не изменив остальное. Мне передали эти целительные знания, и я не предам их. К тому же я не могу защитить их от неурожая. И не умею колдовать. — И она опять дотронулась до необычной отметины на своей шее.

Тот человек не вернулся, но через несколько дней пришла девочка лет десяти, сжимая в руке пучок увядших шелковистых маков, и протянула ей левую руку с огромным волдырем на указательном пальце и еще двумя у основания большого. Обычно, если люди приходили за исцелением к Ангарад, они приносили плату: горшок свиного жира, несколько яиц, немного шерсти, расчесанной и готовой для пряжи. Но даже если они не приносили ничего, Ангарад это было все равно. Она взяла цветы и положила в кувшин с водой, который поставила рядом с кроватью Гвина. Затем вернулась к девочке, все еще стоявшей в дверях, и взяла ее за руку.

— Ой, ты ударилась пальчиком, у тебя кровь идет, — сказала она и достала что-то из-за пазухи, Бьярни не разглядел, что это было — всегда висевшее у нее на шее, на шелковой нитке, и, присев на колени, потерла этим волдырь.

Девочка стояла молча, но Бьярни видел, что она дрожала и другой рукой, за спиной, делала знак рогов, защищавший от сглаза.

Ангарад потерла каждый волдырь по очереди и спрятала вещь за пазухой. Затем она взяла лицо девочки в ладони и заглянула ей глубоко в глаза.

— Морской зверь заберет их еще до новой луны, — сказала она.

Девочка замерла на мгновенье, а потом вырвалась из ее рук и убежала.

— Она выставляла пальцы рогами за спиной, — сказал Бьярни.

— Я знаю. Ничего, волдыри скоро пройдут.

Глава 20. Урожайная погода

Однажды, почти в самом конце лета, Бьярни возвращался вверх по течению реки с рыбалки на озере с парой жирных пятнистых форелей. Дул слабый, но холодный порывистый ветер с дождем, и он беспокойно следил за погодой, потому что скоро предстояло собирать ячмень. Из хижины донесся жалобный звук, как будто больной ягненок пытался блеять и задыхался. И другой звук, глухое ритмичное бормотание — это Ангарад занималась врачеванием, отмеряя что-то своими диковинными латинскими молитвами.

Он остановился в дверях, потому что Ангарад не любила, когда за ней наблюдали в такие минуты. Но она, кажется, не заметила его, как и женщина, которая сидела у огня, склонившись над ребенком, лежавшим у нее на руках, словно хотела снова укрыть его в себе. Комнату наполнял густой и едкий запах, кастрюля тихо кипела на огне, а рядом стоял горшок с чем-то темным и жирным.

— Pater noster[98]… — бормотала Ангарад, следя за кастрюлей. Она сняла кастрюлю с огня, когда та вскипела, и опять начала: «Pater noster…».

Женщина раскачивалась, будто уже горевала по покойнику.

Ангарад закончила молитву и отодвинула кастрюлю в сторону.

— Не нужно так, — сказала она. — Если сделаете то, что я скажу, ребенок не умрет.

Как только кастрюля немного остыла, она вынула оттуда мокрый пучок листьев.

— Теперь снимите с него накидку и держите его.

Она разложила горячие листья на грудке ребенка, который еле дышал, и он перестал хныкать, чихнув от испарений. Она перевязала его чистыми полосками ткани и укрыла полами накидки из оленьей шкуры, в которую он был завернут. Затем налила что-то в небольшую склянку, закупорила ее деревянной пробкой и дала женщине. К этому времени они уже стояли на пороге, и Бьярни отодвинулся, чтобы дать женщине выйти.

— Давайте ему настой как можно чаще, — сказала Ангарад. — Это собьет жар. Ему нужно тепло и покой. А завтра я приду. Не приносите его сюда в такой ветер. Я сама приду.

Женщина молча кивнула и, укутав ребенка своей накидкой, ушла.