Ее можно было бы назвать красавицей, подумал он, если бы она не была так напряжена, словно туго натянутая струна, с поднятыми волосами на маленькой голове, — такими черными, что на свету они отливали синевой. У нее были темные глаза и брови, как тонкие черные крылья, шелковистая кожа, которую было видно в изношенном вороте рубашки — она еще не успела загореть и обветриться, как лицо. На белой шее ярко выступало красное пятно, как будто… как будто… кто-то дотронулся до нее красным от вина пальцем. Раньше он не замечал этой отметины, потому что никогда не разглядывал ее.

Девушка подняла голову, увидела, куда он смотрит, и, уронив веретено, быстро схватилась за ворот рубашки, чтобы прикрыть шею, но передумала и с полным презрением на лице подняла веретено с пола.

«Гордая, — подумал Бьярни — в мужской одежде, а ведет себя, как королева».

— Ты знаешь мое имя с самого утра, — сказал он. — Но еще не назвала своего. Так нечестно.

Она вдруг стала серьезной, потому что обмен именами — важный шаг.

— Меня зовут Ангарад, мой отец — Йован, сын Нектана из рода Эринов.

Она и говорила, как королева. Затем криво усмехнулась, как самый настоящий сорванец.

— Эльфы не открывают своих имен смертным — теперь ты знаешь, что я родилась не на Полых холмах[94], несмотря на волшебный знак на моей шее.

Глава 19. Ведьмин знак

Той ночью Бьярни заснул у огня, не раздеваясь, а на следующее утро проснулся вполне бодрым, и встал, когда Ангарад начала возиться за занавеской, отделявшей дальний угол комнаты.

Он подумал, не отправиться ли им с Хунином в путь до захода солнца. Только куда? Может, на северо-восток, пешком до Рафнгласа, но что ему там делать? Или, может, через Англси, где, как он слышал, Анаранд, повелитель Гвинеда[95], собрал огромное войско норвежцев и датчан и хочет покорить южные земли…

А тем временем он сделал кое-что для Ангарад — нарубил дров, отвел на пастбище старую серую лошадку, которая, вместе с пятью утками, была единственной скотиной в хозяйстве, и вычистил конюшню. Ангарад накормила его завтраком, а, когда она занялась своими делами, Бьярни достал меч, который хранился под старой накидкой между его постелью и стеной. Он как раз собирался повесить его на пояс, но вдруг вспомнил, что одежда на нем ему не принадлежит. Он не сомневался, что Ангарад отдаст ее. Он мог заплатить даже тройную цену, но она ни за что не согласится взять с него деньги. И он знал, что предлагать плату за гостеприимство — верх неблагодарности.

Он все еще раздумывал, как вдруг услышал тихое кряхтенье и обернувшись, понял, что это старик в углу. Гвин чего-то хотел, а Ангарад не было в доме. Он подошел к неподвижной, как мешок, фигуре.

— Что случилось, отец? — спросил он, забыв на мгновенье, что Гвин не может говорить.

Затем, проследив за взглядом его старых, невероятно блестящих глаз, он увидел на стуле неподалеку кружку с водой. Он нагнулся и взял ее.

— Это?

Старик чуть кивнул.

Бьярни приподнял рукой голову Гвина и поднес кружку к посиневшим губам. От старика исходил отвратительный кислый запах. Он отпил немного воды, намочив подбородок.

— В следующий раз получится лучше, — бездумно сказал Бьярни и опустил его на плетеную соломенную подушку. Жалость — кажется, он чувствовал ее впервые — комком подступила к горлу.

За спиной послышался шорох, и, обернувшись, он увидел в дверях Ангарад.

— Кажется, он обделался, — сказал он. — Тебе помочь?

Когда они вымыли и переодели старика, а все грязное вынесли на помойку за домом, Ангарад сказала:

— Останься хотя бы на эту ночь. Ты еще даже не обсох как следует. И тебе рано бродить по пустошам — куда бы ты ни направился со своим псом.

Бьярни же показалось, что она просит его остаться не только из-за его здоровья, но и ради себя: сильный мужчина с мечом в доме, видимо, защищал ее от какой-то опасности, возможно, от страха.

Он остался еще на одну ночь — спал на куче папоротника в конюшне, с мечом на боку, Хунином и старой лошадкой за компанию; а потом и на следующую. Днем он помогал ей управляться с делами. Пора было косить траву на лугу около речки — они собрали ее и разложили серебряными полосами, чтобы высушить. И он помогал ей ухаживать за стариком.

— Он был моим пастухом, — сказала она, но в усадьбе не было никакого скота, ничего живого, кроме лошади и пяти уток, которые повсюду следовали за Ангарад. Везде царило запустение; просторный дом, полуразвалившиеся конюшни и амбары говорили, что когда-то здесь было богатое хозяйство, земли которого простирались по всей долине.

И вот осталась одна девушка, в мужских штанах и с повадками королевы — она работала, чтобы прокормить себя, больного старика и лошадь. Наверняка за этим крылась целая история…

На четвертое утро ветер подул с запада, достаточно сильный, чтобы посеребрить молодой зеленый ячмень на маленьком поле, склонив его своими порывами. И Бьярни, вернувшись с пастбища, услышал вдалеке колокольный звон. Со дня бури это был первый признак жизни в долине.

— Ты слышишь колокола? — спросил он Ангарад, которая собирала утиные яйца.