Читаем Пес в колодце (ЛП) полностью

Итак, я был Гурбиани, во всяком случае, становился им во все большей степени. Воспоминания возвращались постепенно, фрагментарно, подобно островному архипелагу, верхушки гор которого постепенно выныривают на линии горизонта перед носом судна (Гурбиани – Карибы, 1999; Деросси – Циклады, 1633). Когда меня везли в полицейском воронке по берегу Лаго Маджоре, неожиданно вспомнилась школьная экскурсия в пятом классе и всеобщая забава, заключающаяся в том, что мы понарошку топили горбатенького парнишку, что давало мне тогда массу гаденького удовольствия, но теперь вызывало лишь чувство стыда. Но тогда, издеваясь над калекой, я видел, что горбун хуже меня, и что преследование его вызволяет меня самого от возможности быть преследуемым. Действительно, все, похоже, заключалось в том, что большую часть собственной жизни Альдо боялся всего и не верил в себя, а все, что он делал: добыча денег, женщин или влияния – было всего лишь попыткой самоутверждения. Так что, стать Гурбиани, даже обращенным к добру, комфортной ситуацией назвать было нельзя, и уж особого утешения не представлял факт, что Гурбиани я останусь недолго, самое большее, пару месяцев, в соответствии с приговором доктора Рендона.

Первого допроса мне пришлось ожидать почти два дня. А ждать я не любил. За стенкой скандалил Франко, требуя соблюдения его прав, но как-то ночью он пропал, и я мог лишь питать надежду на то, что "шофер по мокрой работе" не сбежал. А с внешним миром никаких контактов у меня не имелось.

В камере телевизора у меня не было, тюремщики со всей вежливостью отказывали мне в газетах, как будто бы опасались, что после того, как у меня отобрали шнурки, я могу пожелать покончить с собой, запихнув в рот макулатуру.

А потом – какое изменение в судьбе! Сразу после обеда меня побрили, выкупали и провели в кабинет коменданта, где ожидали кофе, печенье и красивая сотрудница полиции в гражданском.

- Чувствуйте себя, как дома, - предложила она. – К вам гости.

И тут, к моей огромной радости, появился адвокат Проди, улыбающийся и традиционно взлохмаченный, буквально рвущийся чмокнуть меня. А вместе с ним в кабинет вкатился неизвестный мне брюхатый и лысый тип, представившийся генеральным прокурором Республики – Бенвенуто Кальдоне.

- В первую очередь, я от всего сердца хотел бы извиниться за все те неудобства, которые синьор пережил, - сказал он, добродушно тряся мне руку. – Но я надеюсь, что с вами обращались достойно.

- Исключительно хорошо, - ответил я, раздумывая: а к чему он все это ведет.

- Понятное дело, мы еще отнимем у вас немного времени на необходимые в данной ситуации показания; несколько раз вам придется появиться в суде, но, ручаюсь, не чаще, чем это будет необходимо. Да, и с этого момента прошу считать себя человеком свободным, вне каких-либо подозрений.

Если бы сейчас в комнату зашел белый носорог, я был бы не так удивлен. Только лишь Проди дал понять, как обстоят дела.

Собственно говоря, за все я должен был благодарить Лили. Спасенная с крыши горящего небоскреба, опасаясь длинных рук Никколо (она понятия не имела, что в то время он уже представлял собой высококалорийный корм для угрей), она решила всех закладывать. И моя главная секретарша ни в коем случае не делала этого, руководствуясь раскаянием или угрызениями совести, но исключительно холодным расчетом. Лили надеялась получить статус "коронного свидетеля" в так называемом процессе правления SGC и амальфианской мафии (при случае, я наконец-то вспомнил, откуда взялся псевдоним "Синьор Амальфиани": Никколо Заккария, поддерживая фикцию мифического capo di capi, рассказывал о резиденции на юге, неподалеку от Амальфи, куда следовало звонить в чрезвычайных ситуациях; на самом же деле то была заброшенная развалина в Праиано с постоянно включенным электронным секретарем). Лили Уотсон в своих расчетах несколько пролетела. После смерти Заккарии и большинства ведущих акционеров консорциума она осталась, наряду с убийцей Франко Пини, главной обвиняемой. Ее покаяние и поспешные признания привели к тому, что она получила всего лишь десять лет заключения. Зато она сделалась знаменитой – ее признания обошли все мировые средства массовой информации, они были предметом критического анализа, сама она в тюрьме написала книгу "Инферно", права на экранизацию которой приобрела студия Квентина Тарантино. Вскрыв столь много существенных сведений, Лили ни словом не упомянула о наиболее важных вещах (хотя, возможно, именно в этом и заключалась ее договоренность с прокуратурой), ни разу в ее показаниях не прозвучало слово "Психе". Другое дело, что и сам Кальдоне, похоже, об этой программе ничего не знал, поскольку данный аспект дела ни разу не всплыл ни в ходе допросов меня, ни во время судебных заседаний, которые более чем на два месяца обратили внимание всего мира на Розеттину. Говоря по чести, я ведь и сам не рвался сообщать информацию по этой программе.

Установленный во время суда порядок событий представлялся, более-менее, таким образом: