Читаем Первый удар полностью

– Об этом не думай, – Нефедов будто угадал мысли Чугая, – еще и не то здесь увидишь. Сейчас пойдешь вон туда и устроишься, где скажут. Потом можно спать хоть до завтра. Извини, Ваня, больше не дам. Раз попал сюда, будешь жить как все. Ласс, проводи.

Иван медленно кивнул головой. Старшина показал на лесную тропинку, которая огибала старую сухую сосну. На могучем стволе была приколочена табличка, острым концом глядевшая туда же, в глубь леса. На ней не было ни слова, только непонятный знак – крест в звезде.

Зима наступила незаметно. Вроде бы, еще вчера лес стоял голый, под ветром и проливными дождями, а сегодня – на тебе, снег повалил крупными хлопьями. Но к вечеру, впервые за две недели, распогодилось, и на небе показались звезды.

Под этими крупными звездами и накрыли длинный стол, наспех сколоченный из горбыля, выпрошенного в хозвзводе. Доски гладко обстругали рубанком, чтобы отметить день рождения Сашки Конюхова. В особом взводе он был с самого начала – и до сих пор ни ранения, ни царапинки; даже когда один раз рядом рванула немецкая мина, пролетел по воздуху вверх тормашками и остался цел, только неделю потом плохо слышал на одно ухо. «Везучий ты, Санька, – завистливо говорили друзья, – и в госпитале ни разу не был!». Маленький конопатый Конюхов отмалчивался, и по своей привычке беззвучно посмеивался, вертя в руках финский нож, которым постоянно вырезал из подходящих деревяшек разные фигурки.

За столом было шумно. Передышка, которая выпала взводу после операции в Новодворово, пришлась кстати. Особенно расслабляться своим старшина не давал, но люди есть люди – отдохнули, за две недели обжили лесную поляну, выловили почти всю рыбу в озере неподалеку. И сейчас веселились, как могли.

Именинника усадили, как водится, во главе стола, хотя Санька все пытался забрать миску и примоститься где-нибудь с краю. Только когда Степан в шутку прикрикнул на него приказным тоном, тот смирился и отчаянно махнул рукой:

– Эх, пей-гуляй, однова живем!

Хохот прокатился по поляне. Все знали, что Конюхов никогда не пил ни капли. Даже когда на задании приходилось сутками мерзнуть, не разводя огня, и Нефедов давал «добро» на пятьдесят грамм – его фляжка оставалась нетронутой.

– Давай, Санька, вдарь стопку! – рассмеялся кто-то.

– Да что на него добро переводить? Все равно что в песок лить!

– Сами выпьем, и без того мало!

– Год не пей, два не пей – а сегодня бог велел!

– У всех стаканы полны? Товарищ старшина! А вы как же?

Степан поднял свой граненый стакан, до краев полный крепким чаем. Молча обвел взглядом собравшихся, на каждом чуть задержал глаза, кивнул пятерым альвам, которые сидели особняком и держали вырезанные из кости кубки. Разговоры и шум стихли. Нефедов поднялся, кашлянул, положил руку на плечо Конюхову.

– Ну, Александр, вот и еще один год тебе добавился. Знаем мы друг друга давно, поэтому говорить буду мало. Удачи тебе, Охотник, долгой жизни! И вот еще что, – старшина подтолкнул к Саньке второй стакан с чаем, – ну-ка, до дна!

Конюхов растерянно покрутил стакан в пальцах, потом поднес к губам и долгими глотками выпил холодный черный чай. На последнем глотке он остановился, потом поставил стакан на доски и под радостные крики выронил из губ в ладонь тяжелую серебряную звезду.

– А это твоя награда, Саша. Нашла тебя, как и полагается. Носи! – и Нефедов протер платком орден Красной Звезды. Ласс, бесшумно появившийся за плечом у солдата, тут же провернул дырку в сукне гимнастерки.

– Спасибо… спасибо, товарищ старшина… ребята! – Конюхов хотел сказать еще что-то, помолчал, потом просто сел, накрыв орден ладонью.

После первой гулянка пошла в гору. Выпили еще, помянули тех, кто не дожил, потом фронтовых друзей, потом кто-то притащил из палатки гармонь.

– Товарищ старшина! – Степана тронул за плечо вестовой из штаба дивизии. – Вызывают вас…

– Ну, мужики, вы тут веселитесь – в меру, понятное дело. А я скоро буду. – Нефедов с досадой встал и поправил фуражку.

…Возвращался он уже в полной темноте, сердитый и озабоченный. Не дойдя нескольких шагов до освещенной поляны, старшина услышал громкие голоса и замедлил шаг. Это были Чугай и Конюхов. Иван – огромный, хвативший изрядно лишнего, что-то яростно доказывал имениннику, остальные слушали.

– Да мне вас всех перепить – раз плюнуть! Особенно, старшину!

– Ты за словами-то последи, Ваня, – хмыкнул Конюхов, заклеивая самокрутку.

– А что? И отвечу за свои слова! В бою он силен, не поспоришь! А вот насчет водки – слаб. Точно говорю! И не пьет никогда водку-то, видать боится, что она его победит, а не он ее.

– Степан боится? Ты, рязань косопузая, что говоришь? Не язык, а помело! – резко сказал кто-то. Но Чугай, обычно обидчивый, только отмахнулся огромной ладонью.

– Да ему со мной не тягаться! Со мной и до войны никто по этой части поспорить не мог!

– Верно, – ехидно заметил Конюхов. – Зато по всем другим…

Степан вышел на поляну и разговор оборвался, как отрезанный ножом. Чугай засопел и набычился.